Основные скептические принципы уже сложились до Секста Эмпирика, не хватало только такой позиции скептицизма, которая отрицала бы и считала недоказуемой также и свою собственную критику догматизма. Сказать, что чего-нибудь не существует, — это ведь тоже значит высказать некоего рода суждение, претендующее на истину. И только Секст Эмпирик сделал этот последний шаг, а именно признал недоказуемыми, неубедительными и сомнительными также и все свои собственные аргументы против догматизма. Только такой скептицизм можно назвать философией последовательного сомнения, или нигилизмом. Но — нигилизмом, понятым не как всеотрицание, а как всесомнение, как отсутствие позитивно-догматического, тогда как всеотрицание (напр., агностическое) уже есть позитив.
Здесь, я думаю, не лишним будет напомнить читателю, что понятие нигилизм введено философом (традиционно считается, что это понятие ввел Ф. Г. Якоби, хотя приоритет следует отдать Августину), а следовательно, изначально является философским. (Хотя, конечно, широкое распространение в России и за ее пределами оно получило после опубликования романа И. С. Тургенева «Отцы и дети».) Поэтому в данном случае не следует отождествлять это понятие с той бранной кличкой литературно-политического толка, которая широко использовалась для дискредитации отдельных идеологических течений. (См.: А. Ф. Писемский «Взбаламученное море», Н. С. Лесков «Некуда», В. П. Клюшников «Марево» и др.) С другой стороны, понятие нигилизм (от лат. nihil — ничто, ничего) как нельзя лучше соответствует не какой-то отдельной идеологии, которая нечто утверждает или отрицает, а именно философии последовательного сомнения, которая как раз ничего не утверждает и ничего не отрицает, т. е. отказывается от любых суждений — как позитивных, так и отрицательных. В принципе, философии последовательного сомнения вполне соответствует и понятие скептицизм, но, вероятно, именно потому, что эти понятия, как правило, понимаются в некоторых относительных границах, философам и приходится вводить такие нелепые понятия, как абсолютный скептицизм или абсолютный нигилизм (sic!). Так, А. Ф. Лосев говорит, что в скептицизме Секста Эмпирика «очень много логики и остроумия», хотя он и не выходит за рамки пирронизма, «так что и в начале своего существования, и в конце своего существования греческий скептицизм остался абсолютным нигилизмом, несмотря на все усилия академиков спасти доказательность скептицизма своим учением о вероятности» (Лосев А. Ф. Культурно-историческое значение античного скептицизма и деятельность Секста Эмпирика. // Секст Эмпирик. Соч. в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1975. Стр. 38).
Секст Эмпирик отмежевался от всякой догматической философии, в том числе от Гераклита (Sextus Empiricus. Pyrrhoniae hypotyposes, I, 210-212), Демокрита (ibid., I, 213-214), Протагора (ibid., I, 216-219), академиков (ibid., I, 220-235), несмотря на то, что у всех этих догматиков, несомненно, уже содержались те или иные элементы скептицизма.
«Скептическая способность (ἡ σκεπτικὴ δύναμις), — пишет Секст, — есть та, которая противопоставляет каким только возможно способом явление (φαινομένων) мыслимому (νοουμένων); отсюда вследствие равносильности (ἰσοσθένειαν) в противоположных вещах и речах мы приходим сначала к воздержанию от суждения (εἰς ἐποχήν), а потом к невозмутимости (εἰς ἀταραξίαν)» (ibid., I, 8). Секст Эмпирик прямо говорит, что изостения (равносильность) является принципом всей скептической философии (ibid., I, 12). При этом он уточняет один принципиальный момент: «Явлением (φαινόμενα) мы называем ощущаемое (τὰ αἰσθητά) и поэтому противополагаем ему мыслимое (τὰ νοητά)» (ibid., I, 9). Считая критерием скептического способа рассуждения именно явление (φαινόμενον), Секст снова уточняет, что явлением скептики называют именно его внутреннее представление (φαντασία) (ibid., I, 22). Причем для скептика важно не то, каков предмет на самом деле, а каковым он является-представляется, ибо это нисколько не мешает ни жить, ни мыслить, ни действовать: человек поступает согласно со своими представлениями о жизни. Секст Эмпирик приводит доводы, призванные доказать, что вопрос, верно ли восприятие информирует нас о положении дел во внешнем мире, никому поныне решить не удалось, и неизвестно, будет ли этот вопрос когда-нибудь решен в будущем. Познавая внешний мир, мы имеем дело не с самим внешним миром, а с восприятием, которое этот мир вызывает. «Представляемое есть причина представления и производит отпечатки на данной чувствительной способности. Но результат отличается от производящей его причины. Поэтому если ум оперирует представлениями, то будут восприняты результаты представляемых предметов, но не сами внешние предметы» (Sextus Empiricus. Adversus mathematicos, VII, 383-385). Возможно, внешний мир обладает лишь теми свойствами, которые мы ощущаем; возможно, этих свойств у него нет, а может быть, у него есть такие свойства, которые мы не воспринимаем (Sextus Empiricus. Pyrrhoniae hypotyposes, I, 99).
Суть скептицизма заключается не в том, чтобы все считать ложным, и уж, конечно, не в том, чтобы все считать истинным. Для скептицизма все одинаково не истинно и не ложно. Причем ошибкой было бы полагать, что в скептицизме есть некий позитив, который якобы и заключается в суждении о всеобщем неприятии в силу изостении, ибо последовательный скептик на это скажет, что даже и его собственное скептическое суждение тоже в одинаковой мере и не истинно и не ложно и что он от этого суждения тоже «воздерживается». Последовательный скептик готов не только усомниться в существовании собственно скептицизма, но и в существовании собственной личности, собственного сознания и мышления.
Так, рассуждая о мышлении (διάνοια) и о том, что философы, как правило, считают его существование несомненным, Секст Эмпирик вспоминает о тезисе Горгия, что ничего не существует, в том числе и мышления. Как же разрешить этот вопрос? Применить для разрешения этого спора мышление — значит заранее согласиться с одной из спорящих сторон. Другого же средства для разрешения этого вопроса не существует. «Поэтому, — заключает Секст, — неразрешимо и непостижимо, есть ли мышление или его нет (ἀνεπίκριτον ἄρα καὶ ἀκατάληπτον ἔσται, πότερον ἔστι διάνοια ἢ οὐκ ἔστιν)» (Sextus Empiricus. Pyrrhoniae hypotyposes, II, 57).
Однако, скажет критик скептицизма, такой вывод также опирается на мышление, а потому соглашается с одной из спорящих сторон. Но последовательный скептик и тут готов усомниться в собственном выводе, отметив, однако, что вопрос о существовании мышления от этого не становится разрешенным.
Нужно признать, что скептицизм чаще всего не принимается людьми именно по психологическим причинам: «Как же так? — скажет обыватель. — Мыслимо ли такое: сомневаться в существовании собственного мышления?» Но если скептицизм не принимается из соображений «здравого смысла», то это еще не означает, что серьезное философское исследование должно опираться на столь сомнительный аргумент и не считать скептицизм чем-то исключительным и заслуживающим внимания.
Хорошо известны «доводы» против скептицизма: дескать, если кто-то ничего не утверждает и ничего не отрицает, то вообще не о чем с ним спорить и даже не о чем говорить. Против подобных «доводов» чуждый беллетристике, схематичный и обычно сухой в сравнениях Секст прибегает к метафорам и, в частности, сравнивает скептические выражения с очистительными лекарствами: «Обо всех скептических выражениях следует заранее признать то, что мы вовсе не утверждаем, что они правильны, ибо говорим, что они могут быть опровергнуты сами собою, будучи описаны вместе с теми вещами, о которых они говорят, подобно тому как очистительные лекарства не только избавляют тело от соков, но вместе с ними выгоняются и сами» (Sextus Empiricus. Pyrrhoniae hypotyposes, I, 206). Согласно Сексту, отнюдь не все вещи, уничтожая другие вещи, сами продолжают оставаться вещами. Огонь, напр., уничтожая те или иные вещи, существует только до тех пор, пока не сгорели эти вещи. Как только сгорели эти вещи, то погас и сам огонь. Поэтому и скептическое доказательство того, что никакое доказательство невозможно, нисколько не теряет оттого, что оно разрушило все вещи, а само, дескать, осталось. Да, оно тоже погибло вместе с теми вещами, которые оно разрушило, но это нисколько не значит, что вещи остались неразрушенными. Погибло доказательство несуществования вещей, но само-то несуществование вещей тем не менее осталось, т. е. сами-то вещи все-таки оказались разрушенными (Sextus Empiricus. Adversus mathematicos, VIII, 480).
Энесидем и Агриппа
После смерти Тимона Флиунтского и прекращения деятельности его учеников развитие школы скептицизма прерывается примерно на двести лет, и на смену пирронизму приходит агностицизм. Академики (Ἀκαδημαϊκοί), точнее, Средняя Академия в лице ее лидера Аркесилая и Новая Академия в лице Карнеада, вообще отрицали возможность истинного познания, а такую позицию, хотя она и пользуется скептической аргументацией, нельзя отнести к скептицизму в собственном смысле слова. Секст Эмпирик придавал этому моменту принципиальное значение. «Высочайшими философиями (αἱ ἀνωτάτω φιλοσοφίαι)» он признавал только три — догматическую, академическую и скептическую. Догматики (аристотелики, эпикурейцы, стоики) утверждали, что они «нашли истину (εὑρηκέναι τὸ ἀληθές)»; академики (Аркесилай, Карнеад и др.) заявляли, что «восприять ее невозможно»; «ищут же скептики (ζητοῦσι δὲ οἱ σκεπτικοί)» (Sextus Empiricus. Pyrrhoniae hypotyposes, I, 1-4). Секст настаивал, что тезис «все наши суждения ложны» столь же несостоятелен, как и тезис «все суждения истинны», ведь объявить все суждения ложными — значит признать истинность самого этого тезиса, т. е. признать, что как минимум одно суждение не ложно (ibid., II, 85-96).
В период расцвета Средней и Новой Академии о школе Пиррона ничего не слышно, но когда Академия уже явно стала переходить на рельсы догматической философии, которую она оспаривала в течение по крайней мере 100 – 150 лет, то пирронизм еще раз дал о себе знать в лице Энесидема.
Главное в учении Энесидема — это учение о десяти скептических тропах (οἱ δέκα τρόποι) (Diogenes Laertius. Vitae philosophorum, IX, 78-88; Sextus Empiricus. Adversus mathematicos, VII, 345; Eusebius. Praeparatio evangelica, XIV, 18:11-13). Вообще, греческое слово троп (τρόπος) можно перевести как оборот, направление, образ мыслей, но в данном случае оно означает способ, причем именно способ опровержения догматизма, ибо все эти тропы ведут только к одному тезису — к тезису о невозможности что-нибудь утверждать. Условно эти тропы разделяют на несколько групп — напр., Секст Эмпирик делил их на три группы: ὁ ἀπὸ τοῦ κρίνοντος, ὁ ἀπὸ τοῦ κρινομένου, ὁ ἐξ ἀμφοῖν, т. е. от судящего, от подлежащего и обоюдные. Мы не будем в данной работе останавливаться на этих тропах, ибо они подробно изложены у того же Секста Эмпирика и занимают значительную часть его первой книги «Пирроновых положений» (Sextus Empiricus. Pyrrhoniae hypotyposes, I, 36-163), а обозначим только их рефлексионный характер, когда исследование направлено на познавательную возможность сознания при восприятии им внешней вещи. Однако следует отметить еще пять других скептических тропов, авторство которых традиционно приписывается некоему Агриппе. Они изложены у Диогена Лаэртского и Секста Эмпирика (Diogenes Laertius. Vitae philosophorum, IX, 88-89; Sextus Empiricus. Pyrrhoniae hypotyposes, I, 164-177). Мы не стали бы указывать на них отдельно, если бы они не отличались одной общей особенностью: эти пять тропов построены не столько на соотношении вещей и мыслей, сколько на соотношении самих мыслей, а потому скорее обладают не рефлексионным, а умозрительно-логическим характером. Напр., Агриппа во втором тропе высказал мысль, которая впоследствии, пусть и видоизменяясь, неоднократно прозвучит как откровение — в частности, в XVIII веке из уст Дэвида Юма и уже в XX веке из уст Курта Гёделя. Второй троп Агриппы показывал невозможность определять одну вещь через другую. Таких определяющих и причиняющих вещей целая бесконечность, так что если мы ищем причину одной вещи в другой, а причину этой другой еще в третьей вещи и т. д., то мы впадаем в ту ошибку, которая в современном словоупотреблении известна как regressus in infinitum («уход в бесконечность»). Кстати, в пятом тропе рассматривается еще одна логическая ошибка, хорошо ныне известная под именем circulus vitiosus («порочный круг»).
http://community.livejournal.com/carians/200154.html
http://community.livejournal.com/carians/199666.html