1.
Некоторые философы утверждают, будто главные повороты нашей жизни управляются неким космическим жребием, другие же полагают, что они возникают из незначительных на первый взгляд событий, разрастающихся впоследствии до огромных размеров, как катящийся снежный ком в альпийских горах. Я склонен согласиться со вторым из мнений, поскольку именно на такое положение вещей указывает мой личный опыт, о котором я расскажу ниже, стараясь соблюдать последовательность в хронологии и логике событий.
События начались ранним утром, когда жаркое солнце и удушливая пыль, ежедневно превращающие этот город в преддверие Гадеса, еще не вступили в свои права.
- Префект, тут жрецы у ворот дожидаются. Из ихнего сената.
Центурион Марций Германик, недавно переведенный из легиона XIII «Гемина», был парень бравый, но образованием не блистал. Для него, росшего и служившего на севере, языки и обычаи ближневосточных провинций были темнее Тевтобургского леса.
- Может, из синедриона?
- Так точно, префект. Из него.
Почему-то меня обычно отвлекали именно тогда, когда я собирался писать длинное и романтичное письмо жене в Кесарию. И в результате, поэтическая муза успевала упорхнуть. Итак, я, с сожалением, отложил стилос и переключился на дела службы.
- Что им надо?
Марций пожал плечами:
- Я не понял, префект. Привели какого-то парня, арестанта, наверное. Руками машут, лопочут по-своему, не разобрать, чего хотят.
- Где они?
- Стоят у ворот, заходить отказываются.
Ну да, вспомнил я, у них сегодня по календарю табу на все римское. Дикари. Ладно, придется выйти посмотреть.
Арестант был худощавый, среднего роста, неопределенного возраста, без особых примет, если не считать испачканного подсохшей кровью лица, разбитой губы и синяка под глазом. Судя по состоянию одежды, вернее лохмотьев, арестанта то ли пинали ногами, то ли валяли в придорожной пыли. Сопровождали его четверо бездельников из храмовой охраны и два жреца. Жрецы начали говорить, мешая арамейский с ломаной латынью, перебивая друг друга и одновременно жестикулируя.
Пришлось рявкнуть:
- Ну-ка заткнулись оба. Отвечать только на мои вопросы. Говорить будешь ты, - я указал пальцем на одного из жрецов, - остальные молчат.
Подействовало. Замолчали.
- Вопрос первый. Кто этот человек, которого вы привели?
- Он – преступник, прокуратор.
- Ясно. Что он сделал?
- Он злодей. Нарушил закон.
- Какой закон? Как нарушил?
Жрец начал эмоционально объяснять что-то на арамейском. Чтобы интерпретировать этот поток гортанных и шипящих фонем, надо быть профессиональным переводчиком, а я знал сирийский и арамейский в пределах армейского минимума.
- Не понимаю. Говори по латыни. Почему я должен разбираться с этим оборванцем?
Жрец перешел на латынь, на которой говорил не лучше, чем я – на сирийском.
- Он государственный преступник. Против Рима. Так сказал Каиафа, законоучитель.
- Государственный преступник? Интересно. Так что он сделал?
- Он сделал большое преступление.
Да, глубокий ответ. Сам Демосфен бы позавидовал. Стоило ради этого отрываться от письма Юстине… Я махнул рукой, повернулся к Марцию и с досадой сказал:
- Вот, бараны.
- Так точно, префект. Бараны.
- Короче, центурион, гони их в шею отсюда, - я развернулся, намереваясь пройтись по саду, раз уж от письма все равно оторвали.
- Стой, прокуратор! – крикнул тот же жрец.
- А ну, пошли вон, - раздался хорошо поставленный командный голос Марция.
- К этому злодею приложено письмо, - надрывался жрец, - от Каиафы. Для прокуратора.
Марций был непреклонен:
- Сказано – вон отсюда! Считаю до одного, потом - в рыло.
Мне очень не хотелось отменять приказ, но пришлось. Наличие официальной бумаги меняло дело.
- Центурион, возьми письмо и арестанта. Пусть его отмоют… арестанта, естественно, а не письмо…. и приведут ко мне, я буду в саду, у фонтана. Еще распорядись, чтоб принесли фалернского и воды… Проклятая жара.
2.
Будучи отмытым и переодетым в чистую хламиду, арестант выглядел вполне прилично. Теперь было видно, что ему было лет 30, что у него умное, располагающее к себе лицо и редкие для туземцев серо-голубые глаза.
- Латынь знаешь? – спросил я
- Знаю, доминус.
- Уже хорошо. Итак, тебя зовут… - я сверился с письмом, - Иешуа, родом из Назарета, что в Галилее. Правильно?
- Да. Правильно.
- Тут сказано, что ты объявлял себя царем Иудеи. Правильно?
- Это меня оклеветали. Сам посуди, разве похож я на иудейского царя?
Я вздохнул и сделал глоток вина, разбавленного холодной водой. Клянусь Капитолийской волчицей, на царя он был не похож. Но Азия – такое место, где все не как у людей.
- Здесь я задаю вопросы, мальчик, а не ты. Как, по-твоему, я похож на иудея?
- Нет, доминус.
- Правильно. Я не иудей, а римский всадник. Откуда я могу знать, как должны выглядеть ваши цари? Может, им и полагается быть нищими оборванцами с подбитым глазом. Еще раз спрашиваю: ты объявлял себя царем Иудеи?
- Нет, доминус, - снова ответил Иешуа.
- А Каиафа пишет, что объявлял. Ты утверждаешь, что Каиафа лжет?
- Да, доминус. Он лжет.
Над этим стоило подумать. А думается мне лучше всего на ходу. Такая армейская привычка. Я поднялся и прошелся несколько раз взад – вперед по засыпанной разноцветной галькой дорожке. Этот туземный жрец, Каиафа, конечно интриган и пройдоха, каких мало. Из-под его пера вышло множество ложных доносов, в том числе мне – на моих собственных офицеров, а на меня самого – Тиберию Цезарю. Если Каиафа за что-то невзлюбил этого парнишку из Назарета, то вполне бы мог попытаться убрать его руками римлян. Очень удобно: ненавистные оккупанты-язычники распяли невинного юношу. Но он ведь не дурак, этот Каиафа, а донос дурацкий. Куда умнее было бы написать, что Иешуа такой-то при свидетелях в корчме назвал Тиберия Цезаря скотиной. Свидетели – не проблема, и вышла бы история, внушающая доверие. Тиберий действительно скотина, по всей империи его называют старым козлом и вонючей гиеной… Будь написано так, я легко отправил бы арестанта на крест за оскорбление величества. Но написано «объявлял себя царем Иудеи», а это доверия не внушает. И кстати, интересно, чем туземному жрецу так досадил этот Иешуа?
Я вернулся и вновь обратился к арестанту.
- За что Каиафа тебя не любит?
- Не знаю, доминус.
- Не морочь мне голову, мальчик! Никто не будет писать ложные доносы просто для развлечения. Что ты не поделил с вашим жрецом?
- Мне нечего с ним делить, - Иешуа пожал плечами, - он богатый человек и глава Синедриона, а я нищий странник.
Да, казалось бы, нечего. Вот это и странно. Ладно, зайдем с другой стороны.
- А чем ты занимаешься, Иешуа из Назарета? Что ты бродяжничаешь, я уже понял, но чем ты живешь?
- Поверь мне, доминус, я не вор и не…
О, боги! Как меня утомила манера азиатов давить на доверие. «Поверь, это плоды лучшей смоковницы на всем Синае», кричит торговец, пытающийся сбыть лежалые фиги.
- Второй, - перебил я, - второй и последний раз говорю, не морочь мне голову, если не хочешь близко познакомиться с моим жезлом. А он весьма тяжел, ты понимаешь?
- Понимаю, доминус.
- Хорошо. Я задал тебе вопрос, чем ты живешь? Меня не интересует, кем ты не являешься. Я хочу знать, как ты получаешь еду, одежду, кров и деньги.
- Когда нечего есть, я ловлю рыбу или, бывает, за небольшие деньги делаю какую-нибудь плотницкую работу. Еще иногда я помогаю писать письма, а иногда я лечу людей. За это я платы не требую, но мне дарят что-нибудь из благодарности. Иногда добрые люди просто дают мне еду или несколько монет.
- Просто дают? То есть, ты попрошайничаешь?
- Нет, доминус. Я рассказываю людям о разных вещах.
- О каких вещах?
- Понемногу о всех вещах, что происходят на небе и на земле.
- Ты философ? Или, может быть, прорицатель, и разговариваешь с богами?
- С одним богом, доминус. Есть только один бог.
- Только один бог, говоришь? Может быть, может быть. То же сказано у Платона, и так же говорят адепты Митры, Непобедимого Солнца. То же самое говорят ваши жрецы. Парсы же говорят, что богов два, добрый и злой. Гесиод рассказывал о многих богах, а Сократ полагал, что богов нет вовсе, а есть лишь гении. С другой стороны, Эпикур доказывал, что если даже есть боги, то они пребывают в идеальном блаженстве, и им до нас нет никакого дела. Как и нам до них. Так с каким богом разговариваешь ты? С неназываемым богом иудеев? С солнечным Митрой? Или с первоначалом всех форм и вещей, что у Платона?
Иешуа пожал плечами:
- Мне кажется, все эти достойные люди говорили об одном и том же боге. Только представляли себе его по-разному.
- Что ж, это не самая глупая мысль. Нечто подобное говорил Ксенофан, представлявший бога в виде идеальной сферы, не схожей ни с живыми существами, ни с небесными светилами. Так что ты говорил об этом одном боге?
- Я говорил: бог – любящий отец всем людям, и желает всем лишь добра, а беды происходят от человеческих ошибок, или от жадности, или от незнания, или от других человеческих пороков. Я говорил: бог хочет лишь того, чтобы люди жили по любви, правде и справедливости. Я говорил: богу не нужны храмовые церемонии и всякие подношения, потому что он, как творец всего, сам не нуждается ни в чем.
Интуиция подсказывала мне, что мы добрались до сути происходящего.
- Не нужны церемонии и подношения? – переспросил я.
- Так, доминус, - подтвердил Иешуа, - ведь если бы бог в чем-либо нуждался, он сотворил бы это для себя, как сотворил небо и землю. Ты ведь согласишься, доминус, что если бог сотворил все сущее, то он всем и владеет. А не бессмысленно ли подносить кому-либо в дар то, что и так ему принадлежит?
- Гадес и вороны! – от избытка чувств я хлопнул ладонями по коленям, - теперь я понимаю, почему Каиафа так ополчился на тебя. При таком владении риторикой ты мог бы разорить все жреческое сословие Иерусалима!
Иешуа изумленно прижал руки к груди:
- Поверь, доминус, я лишь хотел открыть людям глаза на истину и совсем не собирался…
Наивный мальчик. Он, видите ли, хотел открыть людям глаза…
- Что есть истина? И кого интересует, что ты там собирался, а чего не собирался? Важно лишь то, что из-за твоих речей Каиафа мог лишиться дохода со своего священного хозяйства… Дело ясное… Эй! Центуриона Марция ко мне! И пусть принесут бумагу, чернила и стилос.
- Доминус, разве я совершил преступление?
- А разве я сказал, что собираюсь подписать тебе приговор? Не бойся. Я отправлю тебя к правителю Галилеи. Он как раз остался без придворного философа. При нем был один, некий Иоанн по прозвищу Банщик, тоже знаток риторики. Но этот Иоанн, по скверности характера, позволил себе назвать супругу правителя шлюхой, вследствие чего лишился головы. Надеюсь, ты не повторишь его ошибки. А теперь помолчи и не мешай мне писать.
3.
«Понтий Пилат, всадник и прокуратор приветствует Ирода Антипу, тетрарха Галилеи.
Когда я был у тебя в гостях, ты жаловался на скуку, и на отсутствие образованных людей, которые могли бы развлекать тебя беседой и наставлять твоих детей в философии и риторике. Здесь по случаю попал в мои руки некий Иешуа из Назарета, человек из простого сословия, но достаточно искушенный в интересующих тебя науках. Отправляю его к тебе, но предупреждаю: будь осторожен, чтобы своим красноречием он не склонил тебя или твоих домашних к странностям своей новой религии. А в остальном, он юноша скромный, разумный и почтительный, так что придется, я надеюсь, к месту».
Отложив стилос, я передал письмо Марцию.
- Выбери декуриона потолковее, пусть отконвоирует этого Иешуа к тетрарху, и передаст вместе с моим письмом. Денег выпиши на три дня, чтоб сильно не задерживались. И скажи, чтоб с подконвойным обращались хорошо, а не как обычно. Вопросы есть?
- Никак нет, префект. Разрешите исполнять?
Я кивнул и направился в сторону бассейна. Хотелось освежиться, день действительно был жаркий. Кроме того, я предполагал, что история с этим мальчишкой из Назарета очень скоро получит продолжение. И, клянусь Юпитером Статором, я не ошибся.
- Префект, к тебе туземный жрец, из главных. Просит принять.
- Из главных? Каиафа?
- Вроде того, префект. Никак не могу запомнить ихние имена.
- А пора бы, Марций, - наставительно сказал я, - ладно, зови его сюда.
Иудейский понтифик был хотя и достаточно молод, но уже опытен в вопросах этикета. В начале он поинтересовался состоянием моей латифундии, затем здоровьем моей супруги, затем новостями из Рима, и лишь потом, как бы невзначай перешел к делу:
- А не скажет ли почтенный прокуратор, когда планируется утвердить поступивший вчера приговор по делу бунтовщика Иешуа из Назарета?
Ну, конечно. Этого вопроса и именно в такой постановке следовало ожидать. Я придал своему лицу вид крайней задумчивости, после чего приказал Марцию вызвать претора Игенса Публия.
- Игенс, напомни, в нашу канцелярию днями не поступал ли на утверждение приговор некому бунтовщику Иешуа из Назарета?
Игенс порылся в бумагах и отрапортовал:
- Третьего дня поступил приговор бунтовщику Иешуа бар Абба, но там не было сказано, откуда он родом. Приговор утвержден прокуратором.
- Хорошо, Игенс. Оформи постскриптум, что этот бар Абба - из Назарета. В делах должен быть порядок.
- Да, префект. Разрешите идти?
- Подождите, подождите! – Каиафа от волнения даже привстал со скамьи, - это не тот Иешуа.
Я остановил уже направившегося к дверям претора.
- Погоди, Игенс, а еще на какого-нибудь бунтовщика Иешуа приговор поступал?
- Нет, префект.
- Ты слышал, почтенный Каиафа? Это непременно тот самый Иешуа, ибо никакой другой в делах о бунте не проходит.
Несколько минут иудейский понтифик приходил в себя, а успокоившись, произнес самым вежливым тонном:
- Будет ли мне позволено напомнить почтенному прокуратору, что вчера был доставлен мошенник, бесстыдно называвший себя царем иудейским. Это и есть Иешуа из Назарета.
- Ах, этот? – я искренне улыбнулся, - да, занятный юноша. Он оказался безвредным бродягой. Кроме того, выяснилось, что он знает латынь и учился риторике, поэтому я подарил его тетрарху. Грамотные люди не должны болтаться без дела и смущать народ.
- А как же приговор? – спросил Каиафа.
- К нему прилагался не приговор, а какой-то глупый донос, не стоящий внимания.
- Ты ошибся, прокуратор! Этот человек называл себя царем, а это оскорбление величия, так гласит римский закон!
Конечно, я предполагал такой поворот беседы. И на этот случай у меня была заготовлена тирада, достойная служить эталоном утонченного хамства. Она оскорбляла одновременно и местные обычаи, и местную религию, и самого Каиафу.
- Ты, иудейский жрец, будешь учить римского всадника римским законам? Да будет тебе известно: императору и сенату безразлично, кто или что называется царями в этой варварской Азии. По вашим книгам, здесь испокон веков каждая свинья называлась если не царем, так пророком или первосвященником (последнюю фразу я намеренно произнес на арамейском, для большего эффекта).
Тут надо знать, что со свиньей у местный азиатов связано какое-то поверье, настолько скверное, что они предпочтут скорее нырнуть в нужник, чем коснуться этого безобидного животного. Употребление свинины в пищу у них считается святотатством, а сравнить местного жителя со свиньей – это в сто раз хуже, чем назвать его кастратом и сыном ослицы.
- Ты… Ты… - лицо иудейского понтифика приобрело свекольный цвет, - ты ответишь за это, прокуратор!
- О, я не ослышался? Этот человек угрожал наместнику Рима? – я повернулся к стоявшим у дверей Марцию Германику и Игенсу Публию, - вы слышали?
- Так точно, префект! – хором ответили центурион и претор.
- Надеюсь, Каиафа, ты понимаешь, насколько неудачно выразился? Не желаешь ли принести извинения, или будем считать твои слова официальной позицией синедриона?
Тот покраснел еще сильнее и выдавил из себя:
- Извини, почтенный. Я испытываю трудности с латынью. Я хотел сказать, что ты ответил на мой вопрос, и я признаю, что это я, а не ты ошибся в толковании римского закона.
- В таком случае, недоразумение исчерпано. Хотел ли ты спросить у меня что-либо еще?
- Да, с твоего позволения. Этот Иешуа из Назарета объявил себя сыном бога.
- Вот как? Не иначе, как сыном Меркурия, который у эллинов зовется Гермесом, а в ваших краях - Тотмесом. Такое родство объясняло бы дар убеждения, имеющийся у этого юноши. Как известно, Гермес был отцом Автолика и прадедом Одиссея, прославившегося своим хитроумием во время троянской войны и после, на родной Итаке. Все это описано в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера.
- Что я слышу, прокуратор! Ты в это веришь?
- Почему бы и нет? – я совершенно искренне пожал плечами, - Гомер заслуживает доверия, поскольку сам великий Аристотель рекомендовал его сочинения Александру, царю Македонии, который завоевал половину мира и сам был, возможно, сыном бога Аполлона, покровителя наук и искусств, вещающего через оракул, что в Дельфах.
- Я говорю об истинно сущем боге, - сказал Каиафа, - а не о богах, выдуманных вашим Гомером…
Здесь мне следовало возмутиться. Я с силой ударил обоими кулаками по столу.
- Ты в своем ли уме, что насмехаешься над богами Рима?! Может быть, ты также находишь забавной выдумкой легионы VI «Феррата» и X «Фретенсис»? Хочешь увидеть поближе их аквилы, чтобы сравнить с твоим истинно сущим богом? Клянусь Юпитером, я могу это устроить. И в Иерусалиме будет самая веселая пасха с того раза, когда халдеи сравняли с землей ваш предыдущий храм. Что скажешь, иудейский жрец?
- Прости, прокуратор! Снова моя латынь хромает. Я лишь хотел сказать, что этот галилеянин выдавал себя не за сына одного из богов, описанных Гомером, а за сына того бога, которому поклоняемся мы.
- Так следи за свой латынью, а то как бы и тебе не захромать. И какое, скажи, мне дело до похождений ваших здешних богов?
- По нашему закону, прокуратор, сказать такое – значит совершить святотатство. За это побивают камнями.
- Вот как? – я повернулся к Марцию и Игенсу - вы слышали? Этот жрец угрожает побить меня камнями за то, что я непочтительно высказался о его божке.
Каиафа всплеснул руками:
- Не тебя, не тебя! Ты не понял, прокуратор…
- Префект, разреши, я дам этой азиатской свинье в рыло, - перебил его Марций.
Чувства бравого центуриона были мне понятны, но… Я вздохнул.
- Не разрешаю. Наша задача - цивилизовать аборигенов. А оттого, что ты дашь ему в рыло, он не цивилизуется. Это понятно?
- Так точно, префект.
-… Поэтому, - заключил я, - просто выведи его вон.
4.
«Клавдия Прокула Юстина приветствует Понтия Пилата.
Дорогой муж и друг мой, не прошло десяти дней, как ты уехал в этот мерзкий Иерусалим, а я уже безумно скучаю. Насколько лучше здесь, в Кесарии: прохлада, чистая вода, приличные люди. Впрочем, и тут не без досадных казусов. Вчера была на обеде у тетрарха Антипы. Он сам, и его супруга, достойная Иродиада, весьма удручены, а их маленький сын Агриппа и дочь, Саломея, тоже еще почти ребенок, были чуть ли не в слезах. Оказалось, ты отправил им ученого ритора, который сразу очаровал их своей обходительностью. А через день вдруг прислал за ним конвой, и его увезли на экзекуцию в Иерусалим…»
Вот это была плохая неожиданность. Плохая и загадочная. Не отрываясь от чтения, я приказал:
- Центуриона Марция сюда.
«… Офицер из местных был, к тому же, груб. Бедного ритора на глазах у детей связали и избили. Мне было стыдно за твоих подчиненных, ведь по ним судят о тебе и о Риме…»
Вошел Марций:
- Слушаю, мой префект.
- Экзекуция над разбойниками уже началась?
- Так точно. В полдень, как ты и приказал.
- Сколько разбойников?
- Так трое же, как и было…
- Было трое, центурион! – перебил я, - Было, пока я не отпустил этого Бар Аббу, как положено по императорскому эдикту об амнистиях. Значит должно остаться двое! Откуда третий?
- Не могу знать… Это в канцелярии…
- Отставить детский лепет! Возьми два десятка катафрактариев и рысью туда! Лишнего – снять и, если он еще живой, пусть им займется лекарь.
- Префект, а который из них лишний-то?
- Тот, которого я отправлял к тетрарху. Иешуа из Галилеи. Разберись на месте, как он там оказался, и кто его подвесил вопреки моему приказу.
- Понял. Разреши исполнять?
- Бегом! – рявкнул я.
Центурион исчез за дверью, только слышно было, как грохочут по мраморным ступеням его подкованные медными гвоздями калиги.
Я отпил из кубка вина, разбавленного родниковой водой, и вернулся к письму
«… Все из-за этого проклятого Иерусалима, где люди звереют от духоты и фанатизма. Твое присутствие там все равно ничего не решает. Скорее он сделает тебя безумным, чем ты исправишь его нравы. Приезжай лучше в Кесарию. Управлять провинцией можно и отсюда. А сейчас мне неспокойно за тебя. Я еще до рассвета дала это письмо лучшему наезднику из охраны, которую ты мне дал. Юноша поклялся, что полетит, как ветер и будет в Иерусалиме через час после полудня. Жду вестей. Люблю тебя. Твоя Юстина.»
Ого! Кто же этот парень, способный за полдня доскакать от Кесарии до Иерусалима?
- Вестового, что принес письмо – ко мне, - распорядился я.
Через несколько минут вошел молодой декурион.
- Ты звал меня, префект?
- А, вот оно что. Аскер Сармат. Конечно, кто же еще может лететь как ветер.
- Мой старший брат может, - совершенно серьезно ответил Аскер, - он служит в Мезии. Мой отец тоже мог, но сейчас ему уже пять десятков зим и он толстый.
- Что ж, Сармат. Вот тебе аурей в знак моей благодарности. До завтрашнего утра ты свободен. Непременно выпей за здоровье отца и брата.
- Хей! - воскликнул юноша, подбрасывая золотую монету на ладони, - командир щедр! Если будет нужен быстрый наездник – пускай командир всегда зовет Аскера!
Миг – и он исчез.
Гадес и вороны! Вот на таких простых ребятах и держится мир!
5.
Эту часть повествования я излагаю с чужих слов, которых, впрочем, выслушал вполне достаточно, чтобы представить себе все, что происходило в середине дня на Лысой горе.
- С дороги! Живо с дороги, бараны! – небольшой отряд катафрактариев врезался в толпу, расшвыривая замешкавшихся ударами тупых концов копий. Почти не снижая скорости, кавалеристы выехали к лобному месту.
- Старшего ко мне! – заревел Марций, спрыгивая с коня, - чтоб мигом был здесь!
Старший команды экзекуторов уже бежал к нему на полусогнутых.
- Докладывает опцион Гай Лонгин…
- Отставить, Гай - перебил центурион, - потом доложишь. Показывай, где тут у тебя висит этот… из Галилеи, который на «И».
- Иешуа? Вот он, на среднем кресте.
- Гм. Он живой вообще?
Лонгин взял у стоящего рядом легионера длинную пику и легонько ткнул висящего в ребра. Тот едва заметно вздрогнул и снова обвис на веревках.
- Докладываю: живой.
- Сам вижу, что живой. Приказано снять. Одного из своих отправляй за лекарем. Быстро!
Марций махнул рукой катафрактариям, и двое из них тут же образовали из своих тел нечто вроде живой лестницы. Забравшись на их плечи, центурион перерубил мечом веревки, которыми были прикручены к перекладинам руки распятого. Тело сползло вниз, где его подхватили и уложили на землю.
- Тащите его в тень и облейте водой. Но пить не давать, пока лекарь не разрешит… Так, а это еще что такое? Этих кто сюда пустил?
Двое знатных туземных жрецов в сопровождении храмовой охраны взбирались на гору, эмоционально жестикулируя.
- Центурион! Зачем ты снял казненного!? – выпалил один из них, едва успев отдышаться.
- По приказу префекта. А теперь быстро кругом и марш отсюда. На месте экзекуции посторонним находиться не положено.
- Центурион, мы уйдем, но сперва дай поглядеть на тело. Мы должны убедиться, что этот мошенник мертв.
Марций молча поднял над головой кулак и дважды растопырил пятерню. Мигом подбежал десяток бойцов во главе с декурионом.
- Плавт, выпроводи этих баранов.
- Слушаюсь!
- Но центурион, - возмутился один из жрецов, - этот Иешуа говорил, будто после смерти воскреснет! Пойдут слухи…
Марций не удостоил его ответом, а лишь добавил к предыдущему приказу уточнение:
- Будут ерепениться – без разговоров бей в рыло. Понятно?
- Так точно! – ответил декурион.
Центурион кивнул и направился в навстречу к опциону Гаю Лонгину, который шагал вверх по склону в сопровождении благообразного пожилого джентльмена из местных.
Плавт, тем временем, обратился к жрецам с выразительной фразой из пяти слов, среди которых в официальной переписке могло быть употреблено только два: «на» и «отсюда».
- Бардак у тебя, опцион, - недовольно пробурчал Марций, - уроды какие-то ползают по служебной территории.
- Виноват! Сейчас распоряжусь…
- Не подпрыгивай, я сам распорядился. Это кто с тобой?
- Врач.
- О! – сказал центурион, уважительно поклонившись, - Марций Германик к вашим услугам, почтенный.
Медик для него, как и для любого легионера, стоял на втором месте после начальства. Кто, спрашивается, заштопает тебе продырявленную в бою шкуру? Вот то-то и оно…
- Иосиф из Аримафеи к вашим, - врач так же уважительно поклонился, - ну, и где тут больной?
...Через немного времени, центурион вместе с катафрактариями отбыл, увозя в повозке Иешуа вместе с врачом. Опцион Гай Лонгин подошел к своим отдыхающим бойцам, молча отобрал бурдюк со смесью вина и холодной воды, и сделал несколько добрых глотков.
Один из ветеранов, пользуясь случаем, спросил:
- А кто он такой, этот Иешуа?
- Просто так интересуешься? – фыркнул Лонгин, вытирая ладонью губы.
- Вроде того. Какие-то местные болтали, что он сын главного здешнего бога…
- Ну, скорее не сын, а родственник… И не здешнего бога, а… Короче, парни, Марций говорит, префект письмо от жены получил. Ну, жена его сами знаете, кому внучатой племянницей приходится.
- Да, говорят, самому божественному Октавиану Августу…
- Точно! Прочел префект – и сразу за Марцием. Кто, говорит, так-перетак вашу мать и бабку подвесил этого парня? Быстро вернуть все, как было и разобраться. Вот они и разбираются. Пока повозку подгоняли, Марций ко мне: докладывай, опцион, кто притащил сюда этого Иешуа и распорядился его вешать.
- А ты чего? – спросил ветеран.
- А чего я? Мне приказ передал этот местный, из вспомогательных войск, Иуда Искариот. Подпись и печать префекта на месте. Только я теперь так прикидываю, что они, похоже, поддельные. Но это пусть там, наверху, разбираются. Так-то парни.
- Это что же выходит, - пробормотал ветеран, - выходит, этот Иешуа может быть потомок Октавиана Августа? Вот из-за чего такой тарарам…
- Цыц, - одернул его Лонгин, - это не нашего ума дело, откуда здесь побочные дети божественного Августа взялись и с кем они гуляли. Так что потише тут, а то смотри, местные уже уши наставили. Иди, кстати, шугани их отсюда. Мне и так мне уже влетело от Марция за непорядок. Шляются тут всякие.
6.
После доклада Марция и предъявления приказа с довольно искусно подделанными подписью и печатью, я очень хотел поговорить по душам с неким Иудой Искариотом, офицером вспомогательных войск. Но этому желанию не суждено было сбыться: к вечеру вегилы доложили, что означенный Иуда мертв. Собственно, речь шла о довольно грубой имитации самоубийства. Трудно поверить, что человек может дважды ударить себя стилетом в живот, а потом самостоятельно повеситься на ветви дерева неподалеку от торгового тракта… Солдаты, ездившие к тетрарху Ироду Антипе вместе с Иудой, конечно, ничего не знали. Оставался еще шанс, что сам тетрарх что-либо разведал, поскольку его сеть осведомителей простиралась на всю провинцию. Я решил, что это неплохой повод нанести Ироду визит, а заодно отдохнуть неделю-другую в собственном поместье.
Рано поутру, оставив Марция своим заместителем, я с полусотней охраны, отбыл в Галилею. Также я взял с собой Иешуа, и, на всякий случай, местного лекаря, Иосифа. Неудачно угодивший на крест философ еще не вполне оправился, с трудом мог говорить, а порой впадал в беспамятство.
Таким образом Каиафа, явившийся в преторию незадолго до полудня, чтобы узнать о местонахождении тела казненного назареянина, наткнулся на неприветливого центуриона. Марций имел от меня строгий приказ разговоров с местными жрецами не разводить, так что вопрос, почему в одной из трех могил нет тела, остался без ответа.
Как мне доложили позже, бравый центурион предложил Каиафе на выбор: или выметаться из претории самостоятельно, или быть вышвырнутым. Понятно, что жрец выбрали первое.
Затем явилась заплаканная молодая женщина, некая Мария из Магдалы, приходившаяся Иешуа то ли женой, то ли подругой, и тоже стала спрашивать про тело. Марций и ее хотел было выгнать, но потом пожалел, тем более, на счет разговоров с симпатичными местными девчонками я ему никаких особых указаний не оставлял. Конечно, запрет на разглашение служебной информации действовал и в этом случае, но не настолько строго.
Центурион пригласил ее посидеть в саду и перекусить, а за едой объяснил приблизительно следующее:
- Вот ты сама подумай, куколка, зачем живому человеку лежать в могиле?
- Незачем, - согласилась Мария.
- Правильно мыслишь, - одобрил он, - теперь рассуждаем дальше. Если этот твой парень жив, то куда ему идти?
- Так он жив? – недоверчиво спросила она.
- Слушай, красотка, ты человеческий язык понимаешь? Я сказал «если». Так куда бы он пошел?
- Не знаю…
- Вот, дуреха. А родным сказать, что я, мол, жив? Родные-то у него в Галилее, так?
- В Галилее, - согласилась Мария.
- Вот! – центурион многозначительно поднял палец к небу, - так что я на его месте пошел бы в Галилею.
- Так он отправился в Галилею? – с надеждой спросила женщина.
- Ну почему ты такая глупенькая? – со вздохом спросил Марций.
- Прости, центурион, я женщина простая, спасибо тебе за еду и за приют. Пойду и я в Галилею.
- Да ладно, тоже мне, большое дело, - он пожал плечами, - деньги-то у тебя есть? Понятно. Вот тебе тридцатка. Бери, не стесняйся. Разбогатеешь – отдашь...
Эти тридцать сестерциев после отдал центуриону я. Иногда следует поощрять благородные поступки, но, впрочем, к делу это не относится.
Выпроводив женщину, центурион улегся в саду, и сладко задремал, но вскоре был разбужен дежурным декурионом. Оказывается, пришел какой-то Симон Кифа и тоже спрашивает про тело.
Это уже было слишком. Марций прошел к воротам, молча заехал просителю в рыло и вышвырнул его вон. Затем отдал декуриону приказ поступать с любыми возможными претендентами на тело галилейского философа таким же образом, после чего вернулся в сад, где и проспал до вечера.
7.
... Мы прибыли в Кесарию на закате. Разместив своих бойцов, смыв с себя пот и дорожную пыль, наорав на каптенармуса, чтоб быстрее обеспечил парней жратвой и вином, и сделав еще несколько неотложных дел, я отправился к себе.
У ворот я сделал знак домашней страже - готу Грондиле и франку Эгмунду - чтоб не шумели. Люблю устраивать жене маленькие приятные сюрпризы. Юстина лежала на тростниковых циновках в саду у бассейна, рядом с большим масляным светильником, завернувшись в легкое покрывало и деля свое внимание между блюдом с персиками и знаменитой поэмой Лукреция «о природе вещей». Меня она не заметила, пока я не положил рядом еще один свиток - список не менее знаменитой поэмы Эмпедокла с тем же названием. Ничто из подарков не вызывает у Юстины большей радости, чем редкие книги древних мыслителей... Она порывисто вскочила на ноги и повисла у меня на шее, не слишком заботясь о соскользнувшем покрывале.
Я успел подумать «какая же она красивая, моя Юстина». А потом думать уже не хотелось. Мы оба слишком соскучились друг по другу. Хорошо, что дети уже легли спать - вряд ли в этот момент мы могли подать им пример разумного и взвешенного поведения. Где-то через час я крикнул, чтобы принесли холодного вина с водой. Потом мы плескались в бассейне, пили вино, болтали о всяких пустяках, а вокруг была ночь, наполненная треском цикад. Так мы с Юстиной и заснули в саду, наблюдая проплывающие по бархатно-черному небу звезды и планеты, которые, согласно воззрениям сирийцев и персов, управляют судьбами людей и стран...
Утром нас уже дожидался посланец от Ирода Антипы с приглашением на симпозион (а говоря попросту, по-римски, на обед в кампании) и просьбой взять с собой галилейского ритора, если, конечно, он достаточно здоров для этого. Иешуа был достаточно здоров. Они с Иосифом уже втянули в какой-то философский спор Менандра, ученого грека, которого Юстина купила 6 лет назад в Антиохии для обучения детей. Наша дочь Октавия с интересом слушала, а наш сын Ливий предпочел баловаться с самодельной пращей. Некоторые всадники не одобряют упражнения своих детей с этим «плебейским» оружием, и совершенно напрасно. Я сам видел, как камень, умело пущенный из пращи с 30 шагов, сминает нагрудник и ломает ребра.
Поправив сыну хват пальцев на ремне пращи, я одним ухом прислушался к спору ученых мужей. Речь шла о богах. Почему-то в этих диких краях религия всегда в центре диспутов, как будто в мире мало других, более важных предметов. Между делом я процитировал из Стация: «первых в мире богов создал страх», и на меня тут же набросились все трое спорщиков, засыпав меня апориями и софизмами, так что лишь необходимость собираться на симпосион к Ироду спасла меня от потери рассудка.
Впрочем, и на симпосионе разговор быстро попал все в то же русло.
- Вообще-то я совершенно не удивлен, что понтифики синедриона пошли на крайние меры, чтобы от тебя избавиться, - сказал Ирод Антипа, - взять хотя бы эту историю про богача и верблюда, которую ты так кстати рассказал прямо у ворот иерусалимского храма.
- Какую историю имеет в виду тетрарх? – удивленно спросил Иешуа.
- О том, что проще верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай.
- Люди вечно все путают. Я только объяснял, что если человек всю жизнь, как верблюд, таскает на себе свое богатство, то у него не остается времени просто быть счастливым.
- Нечто подобное говорил Эпикур, - вставил я, - счастлив тот, у кого есть лишь то, что необходимо, а излишнее богатство обременительно. Но при чем тут рай?
- Не при чем, прокуратор, - охотно согласился Иешуа, - но многие люди уверены, что раньше смерти счастья им не видать. Говоришь им про «здесь», а они думают про «там». А я говорю: если они «здесь» не умеют быть счастливыми, то как бог сможет сделать их счастливыми «там»?
- Если бог вообще хочет их делать счастливыми, - заметил Ирод, - в чем я лично сомневаюсь. Упомянутый прокуратором Эпикур учил, что богам вовсе нет дела до людей, а в храме учат, что бог награждает только тех, кто угождает ему, выполняя предписания.
- В храме, - сказал Иешуа – учат, что бог лучше слышит тех, кто громче бьется лбом об пол. Видимо, они думают, что бог немного глуховат. Меня удивляют люди, которые полагают, что бог слышит крик, но не слышит шепот. Меня удивляют люди, которые полагают, что благосклонность бога можно купить деньгами, жертвами или лестью. Как будто у них есть что-то, чего нет у бога, и в чем бог нуждается.
- А почему ты думаешь, что твой бог не может быть падок на лесть? – поинтересовалась Юстина, - известно же, что когда три великие богини спорили, которая из них прекраснее, а арбитром избрали Париса, то они готовы были купить его лесть за любые блага мира.
- Но, - возразил я, - как ты помнишь, дорогая, Ксенофан говорил по этому поводу, что если бы у коней была история, то боги в ней были бы с копытами и гривой. Он имел в виду, что люди склонны приписывать богам свои качества, включая и продажность.
- Да, - подхватила она, - а после этого представил единственного бога в виде сферы, потому что ему, Ксенофану, сфера казалась идеальнейшим объектом. Почему не пирамида, интересно знать? Почему мы должны считать, что его мнение об идеале лучше, чем мнение египтян?
- Я думаю, не должны, - согласился с ней Иешуа, - ведь ни бога, ни идеала, никто никогда не видел. У каждого народа представление о них создается по-своему.
- Тем не менее, - возразил Ирод, - все имена богов идут от египтян, как доказал Геродот.
- Действительно, так пишет Геродот об именах, - снова согласился Иешуа, - но он также пишет, что ранее в Ойкумене поклонялись безымянному, неведомому богу.
- Безымянным богам, - поправил я, - у Геродота там стоит множественное число.
- Как и в моисеевой книге Бытие, - добавила Иродиада, - там сказано «элохим», что на латынь переводится как «боги».
Иешуа пожал плечами:
- Что такое единственное и множественное число, если речь идет о боге? Вот, например, огонь: мы можем зажечь много огней, но природа огня останется единой. Также природа божества была и остается единой, не зависящей от имен.
- Для меня, простой провинциалки, это слишком сложно, - Иродиада улыбнулась, - а правда ли, что ты говорил, будто когда мужчина смотрит на женщину с желанием, то это уже прелюбодеяние?
- Нет, я говорил, если один человек смотрит на другого с желанием обладать им, как вещью, то это – грех.
- Вот как? – удивилась Юстина, - значит, если я покупаю раба, то поступаю дурно?
- Дорогая, а не ты ли цитировала мне письмо Сенеки, требуя, чтобы домашние рабы обедали с нами за одним столом?
- Да, но, тем не менее, эти рабы были куплены, как вещи, не правда ли?
- Видимо, не совсем, - возразил я, - ведь тебе не приходило в голову потребовать, чтобы вместе с нами за столом сидели быки и лошади?
- Вы говорите о предмете, который мне совсем не известен, - перебил Ирод, - можно ли мне узнать, что было в письме этого Сенеки?
- Там было о том, что домовладелец должен относиться к рабам, как к младшим членам семьи, - сказала Юстина, - и приводился довод: во времена тирании Суллы, как известно, многие рабы доносили на хозяев. Но не было случая, чтобы раб донес на такого хозяина, в доме которого было принято рабам сидеть за одним столом с хозяйской семьей.
- Может быть, это разумно для Рима, - заметила Иродиада, - но в наших краях все иначе. Здесь если раба посадить за стол с хозяевами, то завтра он захочет сидеть во главе стола. Запад есть запад, восток есть восток.
- А по-моему, люди везде люди, - возразила Юстина, - по крайней мере, наши рабы, хотя и обедают с нами, но остаются вполне почтительны.
- Маленький Рим, - прокомментировал Ирод, - твое поместье как кусочек Рима на этой земле, потому в нем могут действовать римские порядки.
- Римские порядки должны быть во всей империи, - твердо сказал я, - будь то запад, восток, север или юг. И очень хорошо, что ты, Антипа, напомнил мне об этом. Я понял, что должен предпринять некоторые действия в этом направлении.
- Какие именно? - поинтересовалась Иродиада.
- Водопровод. Нормальный римский акведук в Иерусалиме.
8.
… Из трех легионов, несших службу в этих краях, я выбрал не самый прославленный VI «Феррата» и не самый дисциплинированный X «Фретенсис», а самый расхлябанный XII «Фульмината». Вителлий, опытный наместник Сирии, к которому я обратился с запросом об укреплении иерусалимского гарнизона, удивился такому выбору, но удовлетворил запрос: раздолбаев из «Фульмината» он был готов дать для любой задачи, лишь бы они не бездельничали и не позорили армию.
Коротким маршем легион преодолел расстояние от лагеря в Рафанеях до Иерусалима и обрушился на священный город внезапно, как молния, в честь которой был назван. До этого дня понтифики синедриона ошибочно считали центуриона Марция Германика эталоном римского хамства. Старший центурион «Фульмината», Квинт Сестий избавил их от этого заблуждения, едва вступив на храмовую гору. Если Марций обычно разговаривал с «гражданским контингентом» грубо, то Квинт обычно не разговаривал с ним совсем.
Получив приказ реквизировать храмовую кассу и водрузить императорские сигнумы на стенах, он просто сделал это. Храмовая гора была оцеплена легионерами безо всяких объяснений, если не считать объяснениями удары тупым концом копья, которые они щедро раздавали непонятливым туземцам. Декурионы распределили своих людей вдоль фасада и к стенам начали приколачиваться тяжелые щиты со знаками императора. Сам центурион Квинт вступил в храм сквозь пролом в главных воротах, образовавшихся после первого же слаженного удара щитами (вступать в переговоры по поводу открытия ворот обычным путем, он считал ниже достоинства римского офицера). Дальше началась реквизиция кассы. Где она находится, центурион не спрашивал (это он тоже считал ниже своего достоинства). Кассой были объявлены все золотые и серебряные предметы, в какой бы части храма они не находились. В результате, кроме восьми окованных сундуков с собственно кассой, легионеры выволокли из храма два десятка мешков с утварью.
Лишь в финале Квинт Сестий изволил обратиться к застывшим в шоке понтификам:
- Еще золото или серебро - где?
Первосвященники Анна и Каиафа, скрипя зубами, положили на землю свои кошельки.
- Да не у вас, а там! – центурион ткнул пальцем в сторону храма.
- Там больше нет ни золота не серебра, римлянин, - с трудом сдерживая возмущение, ответил Анна, - твои люди все разграбили.
- Реквизировали, - поправил Квинт, погрозив понтифику толстым корявым пальцем.
Легионеры погрузили сундуки и мешки на подводы и построились в колонну. Перед тем, как отдать команду «марш», центурион еще раз снизошел до понтификов:
- Если какой-нибудь грязный скот тронет это, - он показал пальцем на прибитые к стене храма императорские сигнумы, - я с вас обоих сдеру шкуры и распялю на воротах.
Через час после снятия оцепления, Каиафа уже заявился в преторию с жалобой мне на бесчинства центуриона Квинта. Одновременно с этим, Анна сочинял жалобу в Рим, на меня. Именно такого развития событий и следовало ожидать, поэтому, не дожидаясь официального рапорта жлобов из «Фульмината», я составил пространную депешу в Рим о начатых работах по строительству акведука. Я специально подчеркнул: средства на строительство собраны без введения каких-либо дополнительных налогов, что обеспечит популярность проекта среди местного населения. Между прочим, я указал, и на то, что не считаю возможным отказывать простым солдатам, желающим выразить свое почтение к цезарю Тиберию привычным и принятым в Риме способом. Поэтому мною было дано разрешение установить на храмовой горе императорские сигнумы. Я написал также о некоторых волнениях, которые в связи со всем этим произошли среди нелояльной части местного плебса. Волнения, как я отметил, были незначительны, так что подавлены быстро и без ущерба для города.
Этот прием в римской политической игре и называлось «схватить завтрашнюю кошку за сегодняшний хвост». Я был уверен, что через несколько дней храмовая верхушка устроит бунт. Я был уверен, что у меня хватит сил его подавить. Наконец - и это главное - я был уверен, что Цезарь Тиберий прочтет только первое сообщение о бунте, а все последующие бросит на пол со словами «не новость, уже знаю».
Лишь после того, как «быстрый подобно ветру» Аскер Сармат умчался с депешей, я принял Каиафу.
9.
- Прокуратор, я пришел подать от лица храма жалобу на разбой и бесчинства, учиненные в храме легионерами под руководством человека по имени Квинт Сестий.
- Разбой? – переспросил я, - бесчинства? Так. Центуриона Квинта Сестия ко мне.
Сестий был спокоен, как гиппопотам. Услышав, что местные понтифики обвиняют его в разбое, он с достоинством положил на стол два свитка: один - с описью реквизированных храмовых ценностей, другой - с описью ценностей, сданных в преторию.
- Мой префект, клянусь Марсом и аквилой, сдано все, до последней побрякушки. Не веришь моему слову - так пусть аудиторы проверят.
Я даже сделал вид, что рассержен:
- Клянусь аквилой, Сестий, я не похож на тех штатских сквалыг, которые доверяют чернильницам больше, чем боевым товарищам.
- Я так и думал, префект, солдат солдата за милю чует. Но лучше все-таки отдай бумаги аудиторам, иначе этот жирный сын свиньи - центурион кивнул на Каиафу, - и на тебя напишет донос.
- Прокуратор, почему твой слуга меня оскорбляет? - возмутился жрец.
- Он не мой слуга, а офицер Рима, - спокойно ответил я, - а оскорбил его первым ты, подав на него ложный донос. Впрочем, если ты считаешь себя оскорбленным, можешь вызвать Сестия на поединок, как Менелай Париса...
Бравый центурион заржал так, что ему позавидовал бы ломовой жеребец.
Каиафа с досадой пробормотал что-то неразборчивое, встал и вышел.
Сделав паузу, я обратился к Сестию.
- Теперь слушай меня, центурион. Я, как уже сказал, не собираюсь проверять твой отчет и так далее. Но формально я назначу расследование инцидента. Догадайся, зачем.
- Тебе днями могут еще понадобится мои ребята, и ты пользуешься поводом нас здесь задержать? - предположил Сестий.
Я кивнул:
- Верно мыслишь. Говорю тебе прямо: со дня на день в Иерусалиме будут волнения. Соберется на площади толпа фанатиков с кольями, сперва будут кричать, потом - громить лавки римлян, греков и сирийцев...
- Мы их запросто разгоним, - сказал Сестий, - они убегут, едва увидев наш строй.
-... А потом смогут собраться снова, - отрезал я, - что крайне нежелательно. Надо преподать им урок, который они не скоро забудут. И мы это сделаем так. Есть у тебя парни, которые работают кистенем или окованной дубинкой не хуже, чем штатным вооружением?
Центурион рассмеялся:
- Да у меня каждый второй такой. Ребята - оторви да брось.
- А язык за зубами они держать умеют?
- Ну... - Сестий слегка замялся, - если бы им приплатить маленько...
- Приплатим.
- ... И еще, чтоб наверняка знать, что за это ничего не будет.
- Не будет, - подтвердил я, - и лучшая гарантия для них в том, что я лично поучаствую в этом веселье.
10.
Драка удалась на славу. Это признали даже сорвиголовы, подобранные Сестием. Надо сказать, что их действия в этом необычном бою были не менее организованы, чем в правильном сражении. В тот момент, когда толпа собралась и уже начала разогреваться, некий подросток из рыбных рядов метко бросил в лицо одному из лидеров кусок дерьма. Тут же десятка три фанатиков погнались за подростком, на ходу переворачивая столы и прилавки - и угодили под фланговый удар группы "рыбников" вооруженных разделочными ножами и короткими дубинками.
В толпе раздались крики «наших бьют», и началась, как будто, обычная потасовка, какие случаются даже и в приличных городах. То, что человек десять оказались зарезаны насмерть в первые минуты, не было, конечно, замечено. Почти вся толпа, размахивая кольями, бросилась на помощь своим. «Рыбники» организованно отступили в узкий переулок и, перевернув пару возов, превратили его в своего рода Фермопилы. Толпа накатилась и откатилась, оставив на мостовой еще несколько убитых и покалеченных.
Кто-то крикнул «выкурить их надо» - и импровизированное укрепление было тут же подожжено горящим маслом. По площади поползли клубы жирного черного дыма, кто-то истошно завопил: «пожар!».
Тем временем, на помощь «рыбникам» поспешили с флангов – «грузчики» с ломами и заточенными лопатами и «возчики» с бичами, усиленными или гирькой, или острой бронзовой полоской на конце. С тыла прибежали «мясники» с тесаками и топорами.
Атакованная со всех сторон толпа, не имея путей к отступлению или бегству, стала сбиваться во все более плотную массу, ощетиниваясь колами и самодельными пиками.
Именно этого мы и добивались. К моменту прибытия на место событий центуриона Марция во главе двух сотен катафрактариев, толпа просто не имела возможности разбежаться, даже если бы кто-то заметил опасность. Впрочем, они и не заметили, поскольку над площадью уже висел плотный слой дыма и пыли. Наши ребята были заранее предупреждены залихватским свистом дозорного, мгновенно рассредоточились по узеньким переулкам, и соорудили легкие баррикады из подручных предметов – повозок, мешков с песком, вязанок хвороста, сорванных с петель дверей и ставен. Люди в толпе, не придав значения топоту сотен копыт и не поняв, что на месте одного противника возник другой, гораздо более грозный, обратили свое неуклюжее оружие против римских солдат. Когда же они все-таки попытались бежать в переулки, их встретили наши парни.
Позже Марций рапортовал мне, что эти фанатики словно взбесились, и он не имел другого выхода, кроме как атаковать их по правилам военного дела. Удар строя тяжелой кавалерии, который в открытом поле разметал бы скопление необученных и плохо вооруженных людей, в этих условиях раздавил центр толпы, а остальную часть вынудил к отчаянному сопротивлению. Не понимая, что людям просто некуда бежать, легионеры продолжали рубить их, пока площадь не оказалась усеяна мертвыми и покалеченными.
К этому моменту мы уже покинули театр боевых действий. Легионеры Сестия вернулись в полевой лагерь и приняли участие в спортивных состязаниях, что давало возможность объяснить обилие свежих синяков, порезов и ссадин. Я с обоими сопровождавшими меня телохранителями – сирийцем Фархадом и гэлом Отной – помчался в Кесарию, из которой якобы и не выезжал. Надо сказать, что нам троим тоже слегка досталось, так что когда мы явились домой, я отправил обоих на осмотр к лекарю. Сам же я, с изрядно распухшим ухом и большущей ссадиной на скуле, слегка прихрамывая, собирался сменить одежду и отмыться в бассейне, но столкнулся нос к носу с Юстиной. Через минуту я получил такую порцию отборной брани, какой не помню со времен, когда служил гастатом, еще при Октавиане. Все это я выслушал молча, покорно склонив голову, и через полчаса запас крепких словечек у моей вспыльчивой супруги иссяк. Последний раз обозвав меня «лысой ослиной задницей», она сказала «я тебя люблю, болван ты этакий» и собственноручно занялась моими мелкими царапинами. Впрочем, обнаружив, что они не представляют угрозы моему здоровью, Юстина перешла к другим действиям, для которых боги и предназначили ночь.
Потом, при свете дня, оказалось, что моя физиономия не очень-то соответствует официальному стандарту – но жена проявила остроумие и намазала меня белилами, по моде придворных бездельников, что отираются на Палатине. В таком виде, около полудня я принял депутацию от обеих храмовых партий. Их попытка повесить на легионеров Марция множество убитых и покалеченных, разбились о мое ледяное спокойствие. Я строго заявил, что центурион выполнил свои законные обязанности, прекратив массовую драку, разбой и поджоги, устроенные на рыночной площади разнузданной вооруженной чернью. Я наотрез отказался расследовать факт применения оружия лавочниками (сиречь описанными выше «рыбниками», «мясниками», «грузчиками» и «возчиками»), заявив, что они лишь защищали свое имущество, пользуясь обычными орудиями своего ремесла, что никак не может считаться преступлением. Рассказы о том, что лавочники, мол, вели себя в уличном бою чересчур умело, я резко прервал фразой: «Попробуйте написать Тиберию в очередном доносе, что злокозненный римский префект переоделся зеленщиком и повел армию воинственных лавочников против мирных паломников, которые законопослушно жгли торговые ряды и кротко атаковали римскую конницу».
Они ушли ни с чем и написали доносы легату Сирии Вителлию, и цезарю Тиберию. Вителлий, говорят, надменно поджал губу и сказал «надеюсь, всю эту падаль закопали раньше, чем она протухла». Тиберий, как я и предполагал, бросил свиток на пол со словами: «не новость, уже знаю», и через декаду прислал мне такое письмо:
«Цезарь Тиберий – прокуратору Иудеи Понтию Пилату.
Очень хорошо, что ты изыскал способ обеспечить необходимое благоустройство столицы провинции, не обременяя простых подданных сверх меры. Но я должен тебе указать, что такие вещи надо делать более мягко. Нам, римлянам, сложно понять варварские народы Азии, но впредь постарайся об этом думать, а сейчас надо как-то загладить допущенную офицерами «Фульмината» грубость. Ты меня обрадовал известием о том, что простые легионеры, даже находясь вдали от Рима, чтят традиции. Но правильнее было бы учесть местные суеверия и установить сигнумы не на фасаде храма, а в каком-нибудь другом приличествующем месте, дабы избежать дальнейших волнений. Не хватало еще вызвать настоящий бунт по такому поводу. Приказываю тебе исправить эту оплошность и переустановить сигнумы так, как я сказал. Но при этом возьми на заметку зачинщиков беспорядков, и постарайся предпринять все негласные предосторожности, чтобы пресечь в корне любые их заговоры против Рима.
Будь здоров, служи верно».
Последняя фраза давала мне санкцию на любые тайные акции против нелояльной туземной верхушки. Как оказалось, в письме Вителлию цезарь отдал еще более жесткий приказ, что было принято исполнительным легатом, как руководство к действию.
11.
Следующие три года были для меня неспокойными и насыщенными. Больше всего сил отнимала организация работ по строительству двадцатимильного акведука из Арруб, где есть мощные выходы подземных вод, в Иерусалим. Кроме того, Юстина подарила мне второго сына – Валерия, так что я непрерывно курсировал между Кесарией и Аррубами, и даже похудел на десяток фунтов. Впрочем, лекарь сказал, что это мне только на пользу. Что касается туземных фанатиков, то они мне практически не докучали. Я полагал это следствием урока преподанного им в Иерусалиме, но, как потом оказалось, причина была в деятельности Вителлия, о которой следует рассказать подробнее.
Как я уже сказал, цезарь приказал Вителлию безжалостно выкорчевать корни туземного бунта, пользуясь при этом не открытыми, а тайными средствами. Будучи искусен в таких хитростях, Вителлий обратил внимание на философа Иешуа из Назарета. Надо сказать, что Иешуа не слишком долго удержался в должности ритора при детях Ирода Антипы, и вот по какой причине. Суеверные туземцы переиначили историю интриги, чуть было не приведшей к его смерти, на свой лад. Согласно какому-то их древнему оракулу, в начале новой астрологической эры, величайший пророк и чудотворец должен быть убит, а затем воскреснуть из мертвых, подобно Протесилаю из Фессалии, и совершить великие деяния, впрочем – неизвестно, какие именно. Беды, обрушившиеся на храмовые партии сразу после несостоявшейся казни Иешуа, туземцы связали с этим оракулом, и начали сочинять всякие небылицы, вокруг того, что еще совершил Иешуа. Местные жрецы неуклюже пытались пресечь пересказы этих басен, чем только способствовали их распространению. Ирод Антипа и Иродиада, будучи людьми скептических взглядов, не верили во все эти истории, но дворцовая прислуга была суеверна, и стала шарахаться от «ожившего мертвеца», умножая количество глупейших слухов среди окрестной черни. Через год Антипа счел за благо удалить Иешуа от себя, дав ему достаточно денег, чтобы переехать куда-нибудь и обустроить хозяйства на новом месте.
Иешуа решил перебраться в окрестности Дамаска, купить там скромное имение и открыть философскую или риторскую школу. Узнав о его планах, храмовая верхушка решила тихо устранить этого крайне неудобного для них человека. Момент был очень хорош: мало ли, что может случиться в дороге с простым человеком, который везет приличную сумму денег, и не сопровождаем никем, кроме своей молодой жены. Итак, за Иешуа, а точнее, за его головой, был отправлен доверенный человек храма, некий Павел из Тарса, с десятком наемников – секариев. Им надлежало сперва убить Иешуа с женой, изобразив это деяние обычным дорожным разбоем, а затем связаться с доверенными людьми в Дамаске, на случай появления там учеников Иешуа, которые могли бы отправиться искать своего учителя. Этот план наверняка удался бы, не разгадай его Вителлий. Легат Сирии был не склонен упускать возможность раскрытия тайного общества религиозных фанатиков в столице провинции, поэтому на торговом тракте Иешуа и Павла поджидали два десятка обученных бойцов из тайной стражи легата.
В начале были схвачены Иешуа с женой. Перепуганных молодых людей безо всяких объяснений отконвоировали в Сидон и посадили на военный корабль, идущий на другой конец Средиземного моря - в Иберию. Вернуться оттуда в ближайшее время у Иешуа не было никаких шансов, и у Вителлия открывалась возможность создания провоцирующих слухов, будто странного философа видели там-то и там-то, где он делал то-то и то-то.
Затем бойцы тайной стражи схватили Павла и его секариев. Те пытались сопротивляться, но семеро были убиты на месте, а четверо, включая и самого Павла, взяты живыми и связаны. С захваченными начался разговор по душам. Попытка Павла представить себя и своих спутников мирными купцами, везущими ароматические вещества в Дамаск, была пресечена грубой фразой декуриона: «Павел, что ты гонишь? Вы - такие же купцы, как я - танцовщица». Вскрытие дорожных вьюков обнаружило вместо ароматических масел и смол, набор кинжалов, сирийских мечей, луков со стрелами и рекомендательных писем к агентам синедриона в Дамаске. «Вот и поторговали», - прокомментировал эту находку декурион, и приказал вспороть спутникам Павла животы. Следующий час стражники делали ставки, кто из несчастных дольше будет ползать по горячему песку. Это зрелище произвело на Павла неизгладимое впечатление, так что он оказался готов к самому искреннему сотрудничеству с тайной стражей легата.
Декурион произнес короткую патриотическую речь о гражданском долге каждого римлянина (а Павел, как уроженец Тарса, имел римское гражданство), после чего дал новоиспеченному тайному агенту стилос и пергамент, на котором вскоре появились имена, места встреч и опознавательные знаки доверенных людей синедриона в Дамаске. Затем Павлу было дано задание: путешествовать по провинциям Сирия и Антиохия, рассказывая небылицы о чудесах, совершенных Иешуа. Так Вителлий получил идеального «живца», на которого можно было годами ловить эмиссаров иудейского храма. Следовало только следить, чтобы этого «живца» не убили раньше времени. Урон, нанесенный Павлом его бывшим хозяевам, был таков, что готовый разгореться иудейский бунт захлебнулся из-за потери большей части людей, денег и тайных складов оружия.
Единственная попытка бунта случилась в Самарии, и принесла серьезные неприятности не Вителлию, а только мне, поскольку я отвечал за эту территорию.
12.
В те дни я пребывал в самом благодушном настроении. Строительство акведука было завершено, Иерусалим получил огромное количество воды, и, что больше всего радовало, жители оценили это достижение римской цивилизации. Первые дни сотни людей стояли, завороженные зрелищем потока воды, которая стала доступна любому горожанину совершенно бесплатно. Я приказал выгравировать у мест отвода воды изображения Ромула, Рэма, Капитолийской волчицы и цезаря Тиберия (в честь которого и был назван акведук), и радовался, что желание получить чистую воду оказалось сильнее суеверий, запрещающих иметь дело с чем-либо, отмеченным изображениями людей и животных.
Смотреть на работающий акведук приехал даже Вителлий. Мы очень мило посидели в таверне рядом с одним из водосбросов, выпили вина, и легат, разговорившись, заметил: «После Муция Сцеволы, ты самый упрямый солдат Рима, какого я знаю. Так и напишу цезарю. Я рад, что поддержал твою идею с акведуком, хоть и не верил, что это возможно».
Мне показалось, что вот, наконец-то начинается спокойная жизнь. Я уехал в Кесарию, чтобы несколько недель побыть с семьей и отдохнуть. Но через неделю произошли события в Самарии. Сейчас я понимаю, что туземное жречество ни при каких условиях не могло примириться с этим акведуком – ведь он стал символом победы рационального римского мира над их темными суевериями. Им просто необходимо было сделать что-то, порочащее Рим в глазах горожан. Когда прошел слух о неких священных сосудах, якобы спрятанных их пророком Моисеем на горе Горизим, где с незапамятных времен было святилище какого-то ханаанского бога, я не придал этому значения. Позже к бывшему святилищу потянулись паломники, а затем пришла весть, что в Тирафане, у подножья горы создается настоящий военный лагерь, и молодым мужчинам уже раздают неведомо откуда взявшееся оружие. Вот как, оказывается, решили отплатить мне за все хорошее, что я сделал для этой страны. Наверное, в тот момент я потерял от гнева способность мыслить здраво – со мной это редко, но бывает. Когда Юстина увидела, что я надеваю полное вооружение, она пыталась удержать меня – впрочем, скорее, не из предположения, что я совершаю ошибку, а из опасения за мою жизнь: в тот момент в моем распоряжении находилась всего одна когорта – 600 легионеров, впятеро меньше, чем численность уже собравшихся вооруженных мятежников. Я понимал, что при таком соотношении сил мне придется атаковать всерьез – не как при подавлении обычных беспорядков, а как на войне.
Сейчас я думаю, что, хотя я и ошибся в политической стратегии, но с военно-тактической точки зрения действовал правильно. Мы вышли к Тирафане за час до рассвета, после ночного марша, то есть разогретыми, но не пострадавшими от дневной жары. Лагерь мятежников был организован отвратительно. Скорее всего, они просто не рассчитывали, что столкновение произойдет так скоро. Я успел уже перестроить когорту в боевой порядок «четыре – два» за треть мили до линии их шатров, когда часовые перестали считать галок и подняли тревогу. Даже в этих условиях, будь у мятежников правильно поставлено управление, нам пришлось бы туго. Но вместо правильных действий, у них началась бессмысленная беготня полуодетых заспанных людей, ищущих свое оружие и своих командиров. Когда расстояние сократилось до двухсот шагов, перед нами были не боевые порядки, а редкая толпа растерянных людей, неуверенно держащих в руках кто – копье, кто – меч, кто – лук или пращу. В ста шагах мы грянули «барра» и перешли на бег. Всего несколько десятков лучников пустили стрелы, и то не согласованно, так что не причинили нам серьезного урона. Мы в ответ слаженно метнули дротики, эффект от которых был велик, поскольку у большинства мятежников не было ни шлемов, ни щитов.
Увидев, что многие их товарищи уже ранены или убиты, они еще более растерялись, так что удар нашей линии щитов разметал их слабую оборону. Многие продолжали выбегать из шатров, и, не успевая сориентироваться, оказывались перед частоколом наших копий. Те, кто не успел выбежать, были обречены – наш строй сносил шатры, и легионеры били мечами по всему, что шевелилось под тканью. Из-за обилия натянутых веревок и забитых в землю колышков, многие спотыкались, создавая угрозу правильности строя. Мне и командирам центурий пришлось приложить огромные усилия, чтобы бой не распался на беспорядочные схватки между шатрами, навесами и прочими сооружениями. Тогда численный перевес противника сыграл бы сам собой. Но, пока центурии продвигались ровным строем с плотно сомкнутыми щитами, бессистемные атаки мятежников разбивались о них. К моменту восхода солнца, место лагеря было уже так загромождено остатками сооружений и повозок, и телами убитых или раненых людей и животных, что пришлось дать команду разбиться на десятки. Только благодаря опыту и спокойствию декурионов, мы сохранили в этих условиях плотный порядок построения. На дальнем краю лагеря мятежники сумели все-таки собраться и организовать контратаку.
Мы едва успели снова сомкнуть ряды и образовать «черепаху», когда на нас обрушился град камней и стрел, а вслед за тем по нам ударила масса людей, вооруженных пиками, мечами и топорами. Когда строй первых четырех центурий стал прогибаться, я отдал команду «расступись» и в проход между рядами ринулись две арьергардных центурии третьего манипула, с ходу разрезав массу мятежников. Мы выровняли строй, вновь ударили на них и мятежники, не выдержав, обратились в беспорядочное бегство. Третий манипул преследовали их около мили, истребив большую часть. Первый и второй манипулы развернулись и вторично прошли по лагерю, сминая и рассеивая кучки мятежников, еще продолжавших оказывать сопротивление.
Собственно бой продлился около получаса, но я был измотан до полусмерти. Кроме того, я получил две глубоких царапины в плечо и одну - в бедро, так что потерял некоторое количество крови. Я сидел на опрокинутой повозке, посреди разгромленного лагеря, потому, что у меня уже не было сил стоять. Гестий Вер, приор первого манипула, наклонился к моему уху и негромко сказал «префект, можно я приму рапорта центурионов вместо тебя». Я махнул рукой – «валяй», и, сняв шлем, положил на колени. Голова гудела, а тут еще восходящее солнце стало припекать…
В битве при Тирафане мы потеряли 65 человек убитыми, 143 получили ранения разной тяжести. 11 человек умерло от ран в течение дня, состояние остальных опасений не вызывало, большинство, включая и меня, к вечеру могли идти своими ногами.
Мятежников было убито более пятисот, и втрое больше - взяты раненными. Тяжело раненных и сильно покалеченных я приказал добить, а легко раненных – распять тут же, на каркасах шатров и оглоблях повозок. Солнце убило их к середине дня.
Я знал, что эти две с лишним тысячи трупов не пройдут для меня даром. Туземные лидеры подали жалобы и легату, и цезарю, представив дело так, будто наша когорта истребила мирных паломников. В Кесарию приехал страшно раздосадованный Вителлий, выслушал сначала мой рассказ, потом рассказы центурионов и долго качал головой. Потом буркнул, что, по крайней мере, распинать раненных не следовало. Интересно, что бы он сделал на моем месте, потеряв в бою с мятежниками 76 своих солдат… Хотя, какая разница… Под конец он сказал: «жди вызова в Рим». Так оно и случилось.
Не знаю, как бы обернулось для меня дело, будь Тиберий жив к моменту моего приезда в Рим. Но я прибыл как раз во время народного ликования по поводу его кончины и по поводу восшествия на Палатин Гая Калигулы, который в тот момент был еще очень популярен, несмотря на свое явное и опасное безумие.
Калигула принял меня в термах, и наш разговор длился менее четверти часа. Впрочем, две трети этого времени он уделял не мне, а двум присутствующим тут же девицам, похожим на шлюх (позже мне сказали, что одна из них - это его сестра Друзилла, бывшая также и его любовницей). Он с полным равнодушием выслушал мой рассказ о событиях в Самарии, проявив интерес лишь к тому, как именно умирают люди, распятые на жарком солнце. Затем он спросил, почему меня не казнили пять лет назад вместе с Сеяном (префектом преторианцев, с которым мы были дружны). Я ответил, что не знаю. Калигула некоторое время думал о чем-то, а потом стал кричать, что выживший из ума старик (имелся в виду цезарь Тиберий) оказывается 10 лет держал в Иудее прокуратором тупого солдафона, не смыслящего в восточной политике. В конце он пробормотал: «говорят, ты умеешь строить акведуки, так отправляйся претором во Вьенн, что в Галлии, там нет акведука, там грязь, там холодно, мне там не понравилось, а тебе там самое место, мне с тобой скучно, ты некрасив, я не хочу видеть тебя в Риме». С этими словами он отвернулся к одной из своих шлюх и стал гладить ее по животу и груди. В общем, меня отправили в сравнительно почетную ссылку.
Я молча развернулся и ушел. Мне было обидно такое обращение со стороны сопляка, будь он хоть трижды цезарь. Но умом я понимал: сейчас чем дальше от Рима и от безумного цезаря, тем лучше.
13.
Вьенн на реке Рона – это «бург», столица племени аллоброгов. 90 лет назад он был взят Юлием Цезарем, но до сих пор никто не позаботился о том, чтобы организовать тут правильное управление. Гарнизон, состоящий из одной вспомогательной центурии в основном, пьянствовал, а местная публика жила по своим обычаям, как будто никакого Рима и не было. Все это сообщил нам Менандр, которого я отправил сюда на месяц раньше, в сопровождении Отны и Эгмунда, чтобы приобрести дом и предметы обихода, пока мы с Юстиной занимались переездом всей семьи.
Менандр справился блестяще: недорого купил средних размеров поместье (по-здешнему «хольд») с просторной усадьбой, пристройками, выходом к реке, причалом, отведенным водоемом и несколькими колодцами. Он так отчаянно торговался, что прослыл хитрым пройдохой, а это здесь уважается не меньше, чем воинская доблесть, эротическая сила и умение пить хлебное вино - «эль» - квартами. Три последних умения за пожилым греком конечно, не числились, зато их в избытке показали Отна и Эгмунд. Они успели сходить в короткий успешный поход на соседнее племя в связи с угоном скота (обычное дело в этих местах), накоротке сойтись с местными женщинами, и учинить пару потасовок в кабаке.
Таким образом, сразу по приезде я обнаружил, что имею в глазах аллоброгов довольно высокий статус: во-первых, о хозяине здесь судят по слугам, а во-вторых, Отна и Эгмунд успели по пьяному делу наплести обо мне невесть каких историй, и теперь долг патрона обязывал меня всему этому соответствовать. По чести говоря, мне было не просто – ведь я мало знал здешние обычаи, а мой галльский сильно отличался от языка аллоброгов. При этом надо было осваивать управление хозяйством, которое здесь достаточно сильно отличается от того, с чем мне доводилось сталкиваться ранее. А каково было приводить к порядку расхлябанную центурию, о поведении которой уже упоминалось… Акведук я, пока что, держал в уме – мне было ясно, что, не укрепив свой авторитет среди этих простых, но консервативных людей, лучше не предлагать им ничего нового и необычного.
Уяснив особенности экономики этой местности, я занялся торговыми операциями с продовольствием, лесом и оружием. Благодаря кое-какому хозяйственному опыту, приобретенному в Азии, я значительно преумножил и свое благосостояние, и авторитет, поскольку умение вести торговые дела здесь уважается и ценится. В ходе этих дел, мне пришлось столкнуться с речными разбойниками, промышлявшими на Роне, и чинившими ущерб торговле, поскольку река здесь – главный путь перемещения товаров. Проконсул Галлии иногда отправлял против них бирему, но разбойники на своих легких судах прятались в узких протоках, а после – снова возвращались к своему преступному промыслу. Мне ничего другого не оставалось, кроме как самому справляться с ними.
Очень кстати во Вьенн заявились два центуриона, Метелл Силан и Гирций Бакула, из легиона, где я в свое время служил примипилом. Они оба, в числе еще ряда ветеранов, были с позором изгнаны цезарем Калигулой во время его бездарного германского похода.
- Пойми, префект, - хмуро сказал Метелл, - мы без малого двадцать лет в строю, вся шкура в дырках, а теперь ни денег, ни почета. Если и ты прогонишь, то один путь: на меч пузом.
Гирций молчал, в знак согласия с товарищем. Он вообще был очень немногословен.
Я кликнул Менандра и распорядиться поставить их на довольствие и разместить в западном крыле усадьбы, пока им не будет подобрано подходящее жилье. Затем сказал им, чтоб через час ровно, приведя себя в порядок, явились на военный совет.
- Слушаюсь, префект, - в один голос ответили центурионы, а Метелл еще спросил:
- Разреши узнать, а с кем воюем-то?
- С кем надо, с тем и воюем, - ответил я, - через час все узнаете.
Правильная тактика борьбы с разбоем на водных путях известна еще со времен первого триумвирата, так что ничего нового я не придумал. Нет смысла гоняться за пиратами на море или реке, поскольку там их подвижность выше, чем у регулярного флота. Иное дело – на твердой земле, где они базируются: там против них играет отсутствие сухопутного боевого опыта и необходимость защищать склады с награбленным добром.
Набрав около полусотни волонтеров из аллоброгов, имеющих опыт набегов и прочих вооруженных стычек с соседними племенами, я поручил их заботам Метелла и Гирция. За три месяца ветераны обучили этих парней дисциплине, согласованности действий и условным сигналам, а все остальное те и сами умели. Я за это время сумел подтянуть гарнизон, доведя его до состояния нормальной центурии, с которой можно идти в бой.
Эдмунд, Отна и Грондила занялись разведкой местности и обстановки, так что к началу зимы у меня были приличные карты с отмеченными местами базирования разбойников и приблизительные данные об их численности, вооружении и боевых качествах.
В таких условиях наши последующие действия, по чести говоря, даже и не заслуживает названия военной операции. Это был двухнедельный полицейский рейд, в ходе которого мы практически без боя разгромили два разбойничьих гнезда на нашем берегу Роны и четыре – на противоположном. В каждом из этих небольших столкновений мы имели не менее, чем двукратный перевес в численности, а наше преимущество в вооружении и выучке даже и подсчету не поддается. Ведь противник представлял собой просто ватагу бродяг, сносно владеющих топорами и абордажными тесаками, но совсем не обученных действовать против организованной вооруженной силы. Их хватало лишь для одного броска на наши щиты, а будучи отражены и атакованы с флангов нашими волонтерами, они впадали в панику и становились для нас легкой добычей. Кстати, что касается добычи: удивительно, сколько добра смогли награбить эти разбойники, пользуясь столь примитивными средствами. Используй они все это для усиления своей боевой мощи – и нам пришлось бы воевать с настоящей армией. Так невежество и жадность губит людей.
Плененных разбойников, а также двух торговцев, которые были взяты за то, что давали этой шайке сведенья о времени прохождения судов с ценными грузами, мы заставили вырыть значительных размеров яму, куда они затем были сброшены и закопаны заживо.
Позже Юстина и Менандр критиковали меня за излишнюю суровость, но я действовал по законам Нумы, которые предписывают такое наказание за разбой на торговых трактах.
В этих стычках мы потеряли убитыми семерых легионеров и четверых волонтеров. Я рассудил, что пятая часть добычи должна пойти на компенсации их семьям, а также на выплаты раненым или покалеченным. Еще пятая часть отошла мне, как командиру, еще пятая часть – младшим командирам, а остальное распределили между собой простые бойцы. Так велит местный обычай, и у меня не было причин производить дележ иначе.
14.
За этими и другими рутинными занятиями прошла осень с праздниками в честь богов урожая - «мабон», на который приходится фестиваль, и в честь ларов - «самхэйн», на котором пьют молодое вино и всю ночь рассказывают сказки о колдунах, героях и духах. Пролетела снежная зима с праздником Непобедимого Солнца - «йоль» и луперкалиями, которые у аллоброгов называются «имболг». Наступила весна, время мартовских ид, которые здесь посвящены Венере - Астарте (аллоброги зовут ее Остара).
В тот день Юстина и Октавия отправились на конную прогулку, и сильно задержались, так что я даже начал беспокоиться, хотя с ними были Грондила, Эгмунд и Лугенбер сын Рогрэда, главного вьеннского олдермена, тоже парень не из робкого десятка. Они вернулись на закате, и я собрался было сделать выговор им обеим. Тут Октавия соскочила с седла на руки Лугенберу - у местных девушек таким способом принято проявлять благосклонность к юношам. Я решил сделать выговор ей - все-таки патрицианке так делать не пристало. Но Юстина привлекла мое внимание возгласом и так же соскочила с седла на руки ко мне. Я растеряно замолчал, поскольку в такой позиции выговор прозвучал бы неубедительно. Кроме того, я вдруг обнаружил, что за месяцы, проведенные в Галлии, моя жена удивительно похорошела. Сейчас ее можно было принять за старшую сестру Октавии. Так я стоял с ней на руках, как влюбленный юнец, а она, ничуть не смущаясь, сообщила:
- Что бы ты не говорил, я рада, что мы здесь.
- Несмотря на снежную зиму?
- Подумаешь. Она длится всего ничего. И разве плохо сидеть у пылающего очага и пить горячее вино? А какая сейчас весна! Нигде больше я не видела такой чудесной и свежей весны! Клянусь Волчицей, Гесиод ошибается, когда пишет, будто Венера вышла из морской пены на засушливом Кипре! Наверняка она появилась тут, на берегах Роны!
В тот момент я понял: мне, как и Юстине нравится Вьенн, и плевать, что назначение сюда – это ссылка в варварскую провинцию. Юстина считает, что такое позитивное действие на нас произвело множество мелких и крупных проблем первых месяцев, которые требовали незамедлительных решений, и не оставляли нам времени для мыслей о том унизительном положении, в котором мы оказались с точки зрения римского патрицианского круга.
Не зря говорил о таком же «бурге» божественный Юлий: «лучше быть первым здесь, чем вторым в Риме». Не знаю, стал ли я первым во Вьенне, но мое влияние в этих краях оказалось, после описанных событий, очень значительным. Гарнизон, укрепленный ветеранами, усиленный местным контингентом и испытанный в деле, подтянулся и превратился в боеспособное воинское подразделение. Штатный центурион Эмилий Секунд, вслед за ветеранами, стал именовать меня не претором, а префектом, несмотря на то, что я уже не носил этого воинского звания, будучи отставлен цезарем Калигулой. Аллоброги теперь называли меня «ратман», что значит судья, и ходили ко мне разбирать споры не только из самого Вьенна, но и из окрестных поселков. Что касается торговцев, плативших мне теперь речную подать, они, может, и были недовольны ее значительными размерами, но понимали: безопасность товара стоит денег, и признавали справедливость моих требований. Тем более я предлагал всякому желающему посмотреть расчеты того, во сколько обходится патрулирование реки и ключевых точек окружающей местности.
На флоралии, называемые здесь «бельтайн», я впервые завел с олдерменами аллоброгов разговор об акведуке. Переброску воды тут надо было осуществить на расстояние менее полмили, а выгоды были очевидны. Рогрэд сразу поддержал эту идею, поскольку считал меня родичем. В общем-то, так оно и было, поскольку я смотрел сквозь пальцы на отношения его сына с нашей дочерью, а здесь это было равносильно одобрению. Остальные качали головами, пили эль, смотрели наброски и переспрашивали суммы хозяйственных подсчетов, в которых я был сильнее: десять лет ведения дел провинции Иудея – хорошая школа экономики. Разговоры продолжались до самого праздника солнцестояния, который здесь называют «лита». Там, под влиянием выпитого эля, нашего с Рогрэдом авторитета и вновь повторенных аргументов хозяйственного рода, решили: начинаем строить. Надо сказать, что здешние люди тяжелы на подъем, но уж если что-то начинают, то всерьез. Через полтора месяца, к празднику первых плодов, называемому «ламмас», была возведена первая арка будущего акведука. Смотреть на необычайное сооружение пришло изрядное количество народа из окрестностей. Я сразу воспользовался этим, предложив желающим заработать кое-каких денег. Желающих нашлось немало, так что даже на время сбора урожая строительство хоть и замедлилось, но не прекратилось. После самхэйна, как обычно бывает в здешних местах, зарядили дожди, и работы пришлось свернуть до весны, а с работниками произвести расчет.
Кого я меньше всего ожидал увидеть среди работников, пришедших за оговоренной платой, так это философа Иешуа с женой. Он, оказывается, вспомнил плотницкое ремесло, а она кашеварила, что тоже оплачивалось. Разумеется, я счел нужным пригласить их обоих к нам на обед: раз боги устраивают такие невероятные встречи, то глупо не воспользоваться ими для хорошей беседы за вином или элем. Приглашение было принято, и мы узнали историю о том, как Иешуа и Мария, будучи высажены с корабля почти у Геркулесовых столбов, без денег и без каких-либо вещей, кроме тех, что были на них надеты, решили все-таки идти в Дамаск. Не имея ни проводника, ни карты, не зная местных наречий, они шли зигзагами, наугад из селения в селение, кое-как объясняясь по латыни с теми, кто ее знал, нанимаясь на те или иные работы за еду, ночлег, и кое-какие деньги. Где-то они задерживались на несколько дней, где-то - на несколько недель.
Так они пересекли Иберийский полуостров, и вынуждены были остановиться на зиму, поскольку перейти через Пиренейские горы в этот сезон для людей непривычных, никак невозможно. В следующем году они прошли через перевалы на равнины Западной Галлии. Другой зимой, они оба, непривычные к холодам, опасно простудились. Несколько месяцев они прожили в какой-то рыбацкой деревне на берегах Луары, пока не почувствовали себя в силах идти дальше.
Постепенно они освоились с такой полукочевой жизнью в северных краях, и перестали страдать от здешнего климата. Когда-нибудь, они могли бы действительно пройти через Галлию, Италию, Иллирию и Дакию, а там - добраться до Антиохии, откуда Иешуа знал путь в Сирию. Но вмешалось обстоятельство, которое естественным образом случается, когда молодые, здоровые мужчина и женщина живут вместе - Мария забеременела. Это стало ясно в конце весны, и Иешуа начал искать какое-нибудь постоянное жилье, подходящее для молодой матери с новорожденным, а для этого требовались деньги. Так он и оказался на строительстве вьеннского акведука.
15.
Выслушав всю эту историю до конца, моя Юстина лаконично сказала:
- Останетесь у нас.
- Верно, - согласился я, - пусть остаются.
Иешуа грустно покачал головой
- Вы и так из-за меня пострадали. Грех снова злоупотреблять вашим гостеприимством.
Юстина искренне рассмеялась.
- Посмотри на нас. Хорошенько посмотри. Мы похожи на пострадавших?
Действительно, три десятка едоков, собравшихся за большим столом в холле нашей усадьбы, включая домочадцев, моих офицеров и нескольких родичей моего зятя Лугенбера, ну никак не походили на пострадавших.
Иешуа посмотрел мне в глаза:
- Но доминус, тебя лишили высокой должности...
- К воронам эту должность, - ответил я, - во Вьенне куда лучше, чем в Азии, провались она к Гадесу.
- Все же, я боюсь два… или три лишних рта будут тебе в тягость, - нерешительно сказал Иешуа.
- Насмешил, - снова лаконично ответила Юстина.
- Ратман Пилат умен и щедр, поэтому к нему благоволят боги и у него много всякого добра, - сообщил Дигвальд, кузен Рогрэда. Дигвальд, как и большинство аллоброгов, считал мои навыки в правильной коммерции умением особенным образом договариваться с богами.
Иешуа слегка смутился от такой профанной трактовки религии, но суть дела понял.
- Если так, доминус, - задумчиво произнес он, - если ты не держишь на меня обиды, и если мы действительно не обременим твою семью…
В течение поздней осени и зимы Иешуа помогал Менандру, который был очень доволен, что вот, наконец-то, появился еще один человек, достаточно образованный, чтобы вести хозяйственные записи. Обычно Менандру помогали в этом Юстина или я, а иногда наши старшие дети, но при этом он неудобно себя чувствовал. Видите ли, семья знатного домовладельца не должна быть обременена подобными заботами.
В конце зимы, с разницей несколько дней, Мария, а затем наша Октавия, благополучно произвели на свет девочек, и нами были устроены торжества в честь римских и галльских богов, а особенно в честь Реи Кибелы, поскольку Лугенбер и Октавия назвали дочь Реей.
Раз уж речь зашла о богах, надо рассказать и о наших длинных беседах на эти темы, в которых обычно принимали участие мы с Юстиной, Иешуа, Менандр и Рогрэд. Как ни странно, именно Рогрэд, менее всего знакомый с философией, задал Иешуа самый каверзный вопрос о едином боге-творце, про которого тот неизменно рассказывал.
- Вот ты говоришь, что твой бог создал мир как будто из ничего, а подумай сам, разве так бывает? Все делается только из чего-то.
Галилейский философ задумался, а потом ответил:
- В священной книге сказано, что в начале бог стоял над бездной вод, но смысл этих слов не определен точно.
- Правильно, - согласился Рогрэд, отхлебнув эля – в начале был великий водяной змей-океан, который и сейчас обнимает землю. Из него все пошло, и в него же все вернется после битвы богов в конце времен.
- Индийцы говорят, что так происходит несчетное количество раз, - поддержал его Менандр, - мир возникает из хаоса, который не имеет формы, следовательно, схож с океаном, и в хаос же возвращается, пройдя круг, называемый «махаюга».
- Но в чем смысл такого вечного круговращения? – спросил Иешуа, - зачем богу раз за разом создавать нечто из хаоса, если всему суждено кануть в тот же хаос?
- А разве не в вашей священной книге написано о всемирном потопе? – вмешалась Юстина, - будто бы бог создал первый мир, а затем утопил его, дав выжить только по одной паре каждого живого существа, включая и человека?
- Между прочим, - добавил я, - лет 500 назад египетские жрецы рассказывали Солону, что девкалионов потоп был не первым, что таких потопов было много. Интересно, индийцы узнали эту историю от египтян, или египтяне от индийцев?
- Да, действительно, все это странно, - сказал Иешуа, - но я, почему-то, думаю, что бог устроил мир, не чтобы разрушить и вернуть в небытие, а чтобы привести к некоторому наилучшему состоянию.
- Наилучшему для кого? – спросил Рогрэд.
16.
Тогда диспут свернул в сторону никомаховой этики Аристотеля, идеальных форм Платона и гармонии чисел, о которой говорил Пифагор. Но к парадоксам созидания и разрушения Иешуа вернулся в разговоре со мной еще раз, полтора года спустя, когда был достроен наш акведук. Это событие было отмечено грандиозной попойкой с участием жителей Вьенна и всех его окрестностей. Меня качали на руках, как триумфатора, правда, два раза уронили. Первый раз – специально, на счастье, в один из водоемов для сбора воды. Второй раз – непреднамеренно, под влиянием большого количества вина и эля.
После этого я предпочел взять кувшин молодого вина и отойти в сторонку, чтобы меня не уронили куда-нибудь в третий раз. Тут-то ко мне и подошел Иешуа.
- Доминус, я, кажется, понял, как бог управляет изменениями вселенной. Бог сам не знает, что и как должно измениться. Он просто бросает камешек с высокой горы, и камешек катится, задевая другие камешки. Возникает лавина, она сметает старый мир, ставший дряхлым и неустойчивым, и рождает новый, юный мир. Наверное, бог полон жалости из-за того, что красота старого мира обречена на гибель, но Рогрэд прав: все делается только из чего-то. Новый мир можно создать только из обломков разрушенного старого.
- Откуда ты знаешь? – спросил я.
Иешуа пожал плечами.
- Знаю. Я сам оказался таким камешком. Покатившись с горы, я задел первосвященников, они задели тебя, а ты отобрал их деньги и построил акведук. Этим ты задел еще многих, и лавина покатилась, разрушая старый мир.
- Скорее я покатился, - уточнил я, - сюда, в Галлию, в ссылку, потому что вызвал своими действиями бунт, который затем подавил, убив множество людей.
- Не вини себя, доминус, - сказал Иешуа, - ты тоже лишь камешек. Ты вынужден был катиться, разрушая, чтобы созидать. Таков божественный замысел творения нового мира: не разрушив старое, не создать новое. Наверное, до нас существовала иная вселенная, которую пришлось стереть в порошок, протоматерию, чтобы из нее могли появиться мы.
Мне такая трактовка событий представлялась слишком многозначительной.
- Я просто реквизировал лежащие без дела храмовые деньги и построил акведук, который действительно был нужен в таком городе. Правда, многим это пришлось не по нраву.
- Так и должно быть, - заметил Иешуа, - Старый мир цепляется за свое существование и ищет способы разрушить ростки и символы нового мира, такие, как твой акведук. Но этим он все сильнее расшатывает сам себя. Поэтому старые храмы всегда рушатся.
- А, по-моему, акведук это совсем простая штука, - сказал я, и окликнул проходящего Дигвальда, - хей, родич, для чего, по-твоему акведук?
- Для того, - не задумываясь, ответил он, - чтобы моим домашним не приходилось таскать воду ведрами из реки или из колодца. Теперь акведук сам льет воду, а они могут делать другие полезные дела или отдыхать. Большая выгода. А зачем ты спросил, ратман?
- Да вот, - сказал я, - думаю, не поставить ли на водосбросе мельничное колесо.
- Колесо? Зачем?
- Вода будет его крутить, а жернов на оси будет молоть зерно.
Дигвальд даже рот открыл от удивления.
- Вода? Сама? Хорошо придумано!
Мы выпили вина за будущую мельницу, он пошел дальше, а я спросил у Иешуа:
- Ну, ритор, слышал ли ты глас народа? Что скажешь в ответ?
- Скажу, что эта часть мира еще достаточно молода и пластична, чтобы с легкостью воспринимать новое. Когда она станет старше, то закоснеет в своих обычаях и тоже будет обречена к разрушению по божественному замыслу.
- Эта мысль показалась мне знакомой, - заметил я, - у кого-то из мыслителей сказано, что юное, текучее и податливое оказывается сильнее старого, застывшего и окаменевшего. Впрочем, не лучше ли продолжить разговор у меня на террасе? Моя жена намеревалась подать на ужин карпа, запеченного по особенному рецепту в виноградных листьях.
Юстина окинула взглядом мой мокрый хитон, к которому прилипла дорожная пыль и, театрально воздев руки к небу, продекламировала:
- О, как я понимаю Ксантиппу, супругу Сократа!
Муж ее тоже являлся домой после споров публичных,
Пьян, как циклоп Полифем, и вывалян в сточной канаве изрядно.
- Мне, как строителю полезных водораспределительных сооружений, положен триумф в канаве с чистой водой, а не сточной, - проворчал я, - в отличие от философов, которые нагоняют туман на простую и ясную картину мироздания.
- Доминус уверен, что картина мироздания ясна, и философы не нужны вовсе? – спросил Иешуа.
- Совершенно уверен, - подтвердил я, став под действием вина и возбуждения несколько более категоричен, чем обычно.
- Ты говоришь так, будто представления об общем благе поступают с акведуков, подобно воде, - заметила Юстина, - а на самом деле все наоборот. Постройка сооружений и другие дела такого рода возможны лишь потому, что люди сперва договорились об общем благе. Это убедительно доказывается в рассуждениях божественного Эпикура.
- А без философов, считаешь ты, они не смогут об этом договориться?
- Ты, любимый мой, упускаешь из виду вопрос дефиниций, - иронично ответила она, - те люди, которые начинают судить и договариваться об общественном благе, уже в силу этого занятия становятся философами. Философы - это не какой-то особый род живых существ, как, например, курица или лошадь, а просто люди, которые занимаются особым родом умственных действий.
- Ты хочешь сказать, что когда я рассуждаю об общественном благе, то непременно становлюсь философом? – с некоторым удивлением спросил я.
- Ну, разумеется. Точно так же, как, занимаясь ведением войны, ты становишься центурионом, занимаясь гражданским порядком - претором, а занимаясь торговлей - коммерсантом. Но, поскольку основным твоим занятием всегда была война, то ты и торгуешь, как центурион, и порядок поддерживаешь, как центурион, и философствуешь, как центурион. Такова твоя форма психэ, то есть – анимистической силы рассудка и побуждений, как это объяснено в трудах последователей Пиррона, каковые ты мог бы прочесть, если бы нашел время зайти в нашу библиотеку. Этим бы, заодно, ты подал хороший пример детям, тебе так не кажется?
Последнее слово, как всегда в таких диспутах, осталось за Юстиной. С того дня я решил, что действительно надо чаще посещать нашу библиотеку, и правду сказать, это принесло мне значительную пользу. Помимо полезных практических советов по муниципальному управлению и строительству общественных сооружений, я нашел в книгах множество мыслей, которые побудили меня более широко смотреть на события в окружающем мире.
С другой стороны, и беседы с Рогрэдом, дали мне очень много. Помню, мы сидели с кувшином эля у вращающегося колеса только что заработавшей водяной мельницы.
Тогда из Рима дошло известие о гибели Гая Калигулы от мечей Кассия Хереи и Корнелия Сабина, которые затем сами были умерщвлены трусливым Клавдием. Он же стал цезарем лишь потому, что попался под ноги легионеру Грату в день, когда убивали Калигулу. В придачу к этим новостям, мне пришло частное письмо, где был прямой намек, что если я обращусь к сенату с соответствующей просьбой, то цезарь вернет меня из ссылки, и даст должность не ниже той, с которой я был отставлен его безумным предшественником.
- Вернешься в Рим? – спросил меня Рогрэд.
- Зачем? – ответил я, - здесь у меня боевые товарищи, здесь много чего построено моими руками, здесь мой дом, и здесь мне хорошо.
- Верно решил, ратман, - сказал мой новый родич, - у богов своя мельница, а у нас – своя.
Потом я нашел это выражение – мельница богов – в истории суллианских войн, и звучит оно так: «Приходящий на мельницу богов подобен игроку в кости. Там каждый, будь он хоть рабом, хоть сенатором, может оказаться или мельником, или носильщиком или зерном, или мышью-воровкой. Никому заранее не ведомо, как Парки сплетут свои нити».
* Аннотация:
В некотором смысле это - маленький вклад в движение "время учеников" А и Б Стругацких. С одной стороны - вариант продолжения "Трудно быть богом", с другой - вариант предисловия к "Волны гасят ветер". История "фасада" XXII века по АБС написана. Я попытался изобразить его изнанку. "Иные же, под личиной добродетели, приходят из-за небесного свода, из-под холмов, из-за моря и из других мест по ту сторону. Эти не приносят ничего, кроме проклятья своего вечного голода". Об истории этого голода и пойдет речь. Хотя, на самом деле, речь, как всегда, пойдет о людях. А также о не совсем людях и совсем не людях. Впрочем, какая разница? P.S. Выражаю благодарность Е.Голубевой (Charu) и Р.Муринскому - за консультации в области теоретической мифологии и практической люденологии соответственно.
Голод богов.
----------------
ВОЙНА - это великое дело государства, основа жизни и смерти, путь к выживанию или гибели. Это нужно тщательно взвесить и обдумать... Война - это путь обмана.
(Сунь Цзы)
ТЕХНОЛОГИИ - то есть обусловленные состоянием знаний и общественной эффективностью способы достижения целей, поставленных обществом, в том числе и таких, которые, никто, приступая к делу, не имел в виду.
(Станислав Лем)
МАГИЯ - наука и искусство вызывать изменение, совершающееся в соответствии с желанием. Любое действие, совершаемое нами сознательно, уже есть магия.
(Алистер Кроули)
** Пролог **
... Др..Др...Др....Др.....Др....
Легкая машина, в которой специалист тут же распознал бы нечто среднее между автожиром и виропланом, теряя скорость, снижалась по замысловатой траектории, пока не коснулась земли где-то между опушкой леса и колючими кустами.
- Спекся, - констатировала Лэрна, - сейчас придет стрелять или батарею или инструменты. За что я люблю этих ребят, так это за простоту, с какой они что-то у тебя стреляют.
- Зато ты с такой же простотой можешь что-то стрельнуть у них, - заметил Айлис, - у них так принято.
Послышался треск, пыхтение и отрывочные слова, какими нормальный человеческий индивид обычно сопровождает продвижение через что-нибудь живое, густое и колючее.
- Уф! Блин! - из кустов появилась широкая фигура в комбинизоне защитного цвета, - привет, Лэрна.... Ва! Привет Айлис, ты, оказывается здесь.
- Привет, Хеландер. А почему бы мне здесь не быть?
- Действительно, - задумчиво произнес тот, - почему бы... Надеюсь, я не очень помешал...
- Нет, что ты, - ехидно ответила Лэрна, - видишь, я даже успела накинуть на часть себя полотенце.
- Я извиняюсь... Спасайте, ребята... Пропадаю... Лэрна, ты самая добрая девушка на свете...
- Что на этот раз?
- Дай свой роллер на день. Завтра верну. До полудня, чтоб мне провалиться.
- Ого! А может, и дом заодно? Чего там, грабь, кто хочет, бедную студентку.
- Понимаешь, у моего, похоже, накрылся качающийся подшипник ротора...
- Так возьми и поменяй.
- Так ведь часа три уйдет. А халява на том берегу уже в полдень начнется.
- А вот отсюда давай-ка подробнее, - вмешался Айлис, - какая халява?
- Халявная, - буркнул Хеландер, - какой сегодня день помните?
- Праздничный, - сказала Лэрна, - и что?
- И то. Сегодня двести шестьдесят шестое лето Второго Основания. На семь делится?
- Ну, делится, - согласился Айлис.
- А раз делится, значит там, - Хеландер торжественно указал пальцем на юг, - с полудня до заката все на халяву... Ну, почти все. Выпивка - точно на халяву. Так то ребята!
- Так что ж ты, наглая морда, нам не напомнил? - спросил Айлис.
- Так я думал, вы знаете. А когда у меня подшипник в воздухе накрылся, смотрю я вниз с полной безнадежностью, и вдруг вижу - ага! У дома висит полотенце и шмотки. Значит, думаю, кто-то есть... Лэрна, дай роллер, а?
- Ага, щас, - ответила девушка, - а мы?
- Так давайте вместе, - предложил Хеландер, - твой роллер троих без багажа влегкую потянет.
- Да, пожалуй, потянет, - согласилась она, - Айлис, ты как?
- Ясно же как, - сказал он, - халява - лучший друг студента. Рычаги на себя.
Пролог. CNN, Лантон, остров Тинтунг, округ Нельсон, Меганезия. Камера. Эфир.
В кадре – широко улыбающийся солидный мужчина, на фоне площади, окруженной густым фигурно подстриженным цветущим кустарником. Посреди площади – серебристое изваяние юной девушки, одетой в лава-лава, на угловатом каменном постаменте.
- Итак, Меганезия - в центре громкого международного скандала, а я – на центральной площади ее столицы, Лантона, расположенного на острове Тинтунг. Раньше здесь была резиденция губернатора, но во время так называемой алюминиевой революции, ее взорвали аммоналом. Остался только вот этот кусок цоколя, на котором сейчас установлен памятник королеве Лаонируа, или, как называют ее местные жители queen Lao. Памятник, кстати отлит все из того же алюминия.
Королева Лаонируа - это псевдоним, а настоящее имя - Лайза Корн. Уроженка Бостона, дочь афроамериканца и китаянки, мисс Корн в начале своей карьеры играла в мюзиклах виртуального театра Николаса Скиннера. Когда Скиннер был обвинен в уклонении от налогов, они оба покинули США и перебрались в Лантон, в то время – административный центр британской Океании. Здесь они ввязались в авантюру батакских националистов, мечтавших восстановить монархию, существовавшую до британского доминиона. Они выдавали мисс Корн за наследницу древней королевской фамилии, используя ее внешнее сходство с аборигенкой. Эта топорная афера осталась бы лишь в анекдотах, если бы во время стычки батаков с колониальными властями мисс Корн не была случайно застрелена полицейским. В этот момент она исполняла песню «Go down, Moses» Луи Армстронга.
Мертвая мисс Корн оказалась гораздо убедительнее в роли королевы Лаонируа, чем живая, а слова: «Let my people go» - припев из песни и строка из библейской книги Exodus - стали символом всех местных ультра. На следующий день против толпы, скандирующей слова «Отпусти мой народ», обращенные некогда Мозесом к фараону, были применены водометы и слезоточивый газ. В ответ ультра пригласили наемников – хуту и военных инструкторов из Вьетнама, которые устроили в Лантоне и на всем острове Тинтунг минную войну. Всего за сутки оказались разрушены административные здания и казармы колониальных войск. Рейды наемников вынудили британский контингент покинуть сначала остров, затем весь архипелаг Нельсона, а затем и близлежащие архипелаги. Восставшие учредили независимую конфедерацию Меганезия из четырех архипелагов и приняли «Великую Хартию» - странную смесь коммунизма, фашизма и руссоизма.
Самопровозглашенный национальный конвент назначил техническое правительство и учредил избираемый по жребию верховный суд с драконовскими полномочиями. Из отборных наемников был сколочен полицейский корпус, исполнявший решения этого суда. По архипелагу прокатилась волна репрессий и национализаций. Партия батакских националистов попыталась напомнить о своей роли в захвате власти – но ее выступление было жесточайшим образом потоплено в крови. Революция, как всегда, пожирала своих детей. Верховный суд запретил вообще все политические партии и государственные институты, объявив государство антинародной идеей и оплотом старого режима.
Эти реформы привлекли на архипелаги значительное число левацких группировок из Южной Америки. Из них тут же были образованны вооруженные силы. Свое неумение воевать они компенсировали крайней жестокостью при совершении террористических актов. После кровавого инцидента с американо-японской концессией на острове Панджонг, Верховный суд объявил терроризм официальной военной доктриной. Это вызвало полугодичную международную изоляцию Меганезии, которая была прервана только по причине необходимости поддержания судоходства в этом регионе. К тому времени к конфедерации присоединилось еще несколько архипелагов, из-за чего многие тихоокеанские маршруты оказались как бы во внутренних водах Меганезии, и, во всяком случае, в двухсотмильной зоне этой страны. Скоро этот экономический регион освоили частные инвесторы, привлеченные низкими налогами. В Меганезии, в отличие от коммунистических стран, свобода частного бизнеса в основном сохранена, а кое-где даже шире, чем на Западе. Природные ресурсы и ряд отраслей экономики национализированы, а практика так называемых социальных наблюдателей выглядит порой просто жутко, но это не останавливает рисковых бизнесменов, привлеченных налоговым пряником.
При всей абсурдности образовавшегося режима, он оказался жизнеспособным, посрамив политических аналитиков, предрекавших ему быстрый крах. Нет ничего нового под Луной, нечто подобное было в прошлом веке на Кубе. Подобно Кубе, Меганезию в шутку называют «Островами свободы». Эти страны похожи по численности населения и размеру сухопутной территории. Но Меганезия разбросана по тысячам мелких островов и атоллов Тихого океана, так что площадь ее акватория больше, чем площадь всей Африки. Такой вот парадокс. Режим здесь сильно отличается от кубинского, хотя он не менее, а скорее более репрессивный. Один остроумный комментатор назвал этот режим диктатурой без диктатора и анархией без анархистов. Еще один парадокс: по индексу благополучия Меганезия удерживается на 34 месте, немногим отставая от развитых стран. Туристу может показаться, что здесь полнейшая свобода, не ограниченная даже элементарными приличиями. Но стоит вам нарушить малейшее из правил местной великой хартии, как репрессивный аппарат обрушится на вас всей своей мощью. Это случилось недавно с несколькими гуманитарными организациями. Полиция без предупреждения открыла огонь по мирным манифестантам, десятки людей были ранены, двое убиты. Девятнадцать авторитетных общественно-религиозных лидеров были брошены за решетку и предстали перед судом. Их организации были запрещены, имущество – конфисковано, а сами они были приговорены к смертной казни, замененной затем на немедленную депортацию.
В чем же состояло преступление этих людей? Оказывается, они всего лишь потребовали уважения к религии и морали в том объеме, который гарантируется международными актами о правах человека. Подробнее о том, как понимают свободу в Меганезии, вам расскажет мой коллега, Майкл о’Доннел, находящийся сейчас в Страсбурге, где недавно завершилось скандальное выступление представителя верховного суда Меганезии.
С вами был Кэн Уилсон, специально для CNN из Лантона.
1. Грендаль Влков, верховный судья по жребию.
…Чтобы не устраивать суету вокруг своей персоны, Грендаль в самолете не снимал широких тонированных очков, а в аэропорту пристроился в хвосте, за всеми пассажирами, и подошел к стойке пограничного контроля последним. Никто не обратил внимания на подтянутого дядьку, чуть выше среднего роста, лет 40, одетого в свободные штаны и рубашку из серого льняного полотна. У стойки очки пришлось снять для face-control.
Молодой лейтенант тут же утратил официальную флегматичность.
- Вы – тот самый Грендаль Влков? Судья?
- Да, а что, не похож?
- Я вас сразу узнал. Видел вчера по телевизору. Здорово вы их уделали!
- Правда?
- По-моему, да… Ваша карточка, сен Влков. С возвращением домой. Удачи!
- Спасибо, сен офицер.
До дома на атолле Сонфао было 700 километров, но домашняя атмосфера окружила его, едва он сел в трамвайчик, идущий из аэропорта к пирсам лантонской бухты. Пестрая публика всех рас и цветов кожи, одетая во все возможные фасоны одежды – от легких тропических джинсовых костюмов до традиционных саронгов и лава-лава, оживленно жестикулировала, болтая между собой и по мобильникам на всех восьми основных меганезийских языках. Заход солнца в Лантоне – бойкое время, вечерний час пик.
До объявления конкурса социальных администраций оставалось меньше месяца, так что рекламой политпрограмм – languen guangao, join our wishes, или «soc4u» (на языке SMS) были заполнены почти все светящиеся постеры – tusinbao вдоль трассы.
= Ты достаточно богат, чтобы не считать коммунальные расходы? А мы – нет. Голосуй за квоты для бедных в наблюдательном совете коммунальных служб. Это выгодно и тебе.
= Большинство профессий требуют двух высших образований. Вы хотите эффективной экономики? Голосуйте за социальную оплату второго высшего образования.
= Не хочешь жить в стране, где все похожи на тебя? Тогда голосуй за поддержку поселков островитян-аборигенов сегодня – ведь завтра ты не восстановишь их ни за какие деньги.
= Я мечтаю увидеть мир, но у меня не хватает денег. Вы же не хотите, чтобы через 10 лет вас окружали серые люди? Голосуйте за социальное финансирование детского туризма.
= Надоела дороговизна? Не устраивает качество товаров? Почему развитием Hi-Tech управляют неучи? Голосуйте за квалификационный ценз для социальных наблюдателей.
= Мы хотим видеть новое поколение здоровым? Тогда почему семьи с больными детьми получают большее социальное финансирование? Голосуйте за программу евгеники!
= Я работаю так же, как и ты и плачу те же социальные взносы. Тебе не стыдно делить мои деньги без меня? Голосуй за равное избирательное право для работающих подростков!
= 90 процентов преступлений могут быть пресечены гражданами. Голосуйте за включение полицейского минимума подготовки в программу школ – и безопасность станет дешевле.
= Тебе жалко денег вылетающих в трубу ускорителя или в космос? А тебе не жалко внуков, которым не хватит энергии и пространства? Наука – это будущее, голосуй за нее сегодня!
= Мы все любим живую природу – но не настолько же, чтобы возвращаться к пещерной жизни! Голосуйте за разумное ограничение экологических требований и расходов.
= Половина медицинских офицеров – шарлатаны! Половина медицинских препаратов вреднее, чем пирсинг и импланты! Долой медицинский контроль над салонами body-art
Рядом с этим постером болталось десятка два шумных не совсем одетых молодых людей. Их тела были раскрашены и декорированы блестящими аппликациями. Тут же стояла полицейская машина. Два полисмена, по виду – индус и ирландец, что-то выясняли у синеволосой молодой мулатки с серебряным кольцом в носу, одетой в набедренную повязку из люминесцирующей ткани.
Грендаль недовольно фыркнул. Он мог понять смысл раскрашивания тела, но пирсинг и прочее в таком роде совершенно не одобрял. Впрочем, каждый имеет право украшать свое тело так, как считает нужным - о вкусах не спорят…
У пирсов, лучами расходящихся от площади Че Гевары, покачивались сотни гидропланов разных конструкций, размеров и цветов, разрисованных эмблемами транспортных фирм, китайскими иероглифами, тотемными символами племен аборигенов-утафоа, и просто чем попало – в соответствии с художественными вкусами и фантазией владельцев. Еще несколько десятков таких же машин сновали в воздухе и катились по воде – либо взлетая, либо приводняясь. Акватория бухты была освещена множеством прожекторов и ярких реклам маршрутных авиатакси. Агенты профсоюза индивидуальных авиарикш, в основном подростки, фланировали по площади с транспарантами, изображающими направления полетов и расценки.
Иностранцы здесь, как правило, не могли сориентироваться и покупали билеты в офисе центрального агентства внутренних перевозок, стеклянная пирамида которого торчала посреди площади. Но Грендаль, как человек местный, за пять минут нашел дешевого авиарикшу до Сонфао. Дешевизна объяснялась, во-первых, наличием двух попутчиков летевших до атолла Тераруа (что для Грендаля означало крюк в полтораста километров), а во-вторых, отсутствием у авиетки публичного сертификата. О последнем обстоятельстве рикша-малаец, как положено, сообщил пассажирам – Грендалю и молодой парочке: китаянке в почти невидимом бикини и русскому в ярко-оранжевых шортах-багамах.
- Da huya sya (ну, здорово) – иронично сказала девушка и полезла на заднее сидение
- Po huy (без разницы) – лаконично добавил ее кавалер, и последовал за ней.
Грендаль пожал плечами и уселся рядом с пилотом. Любой меганезиец знает, что рикши плюют на сертификацию. Машина, соответствующая стандартам, на порядок дороже, чем простой стеклопластиковый «fly-wing» с компактной, но мощной спиртовой турбиной.
Рикша убедился, что пассажиры пристегнулись, захлопнул обтекатель и пробурчал что-то в микрофон. Потом включил взлетные огни и сразу следом – турбину. Авиетка пробежала сотню метров по воде и круто взмыла в воздух. Некоторое время Грендаль смотрел вниз, на океан, усеянный россыпями ярких разноцветных огней – кругом проходили морские трассы и зоны лова рыбы или планктона. В какой-то момент он потерял границу между океаном и звездным небом, и нечувствительно задремал на два часа – до самой посадки в лагуне Тераруа. Рикша подрулил к одному из пирсов, парочка сошла, а на заднее сидение залез дедушка лет 80, по виду – чистокровный утафоа.
- До Рагаиу, - проворчал он.
- Через Сонфао, - ответил рикша, - двадцать фунтов.
- Пятнадцать, - сказал дедушка
- Семнадцать, - скинул рикша.
Дедушка кивнул, не торопясь, отсчитал купюры, передал их рикше и начал флегматично набивать табаком-самосадом длинную украшенную затейливой резьбой трубку.
Авиетка развернулась к горловине лагуны и снова взмыла в воздух.
Через десять минут по салону поплыли клубы ароматного дыма. Пилот пару раз чихнул и приоткрыл посильнее вентиляционные жалюзи. Вообще-то курить тут не полагалось, но в Меганезии было не принято делать замечания старикам по такому мелкому поводу.
Грендаль вытащил мобильник и ткнул иконку с изображением вигвама.
- Хай, дорогая!
- Алоха! Ты где?
- Милях в ста к зюйду. Через полчаса приводнюсь.
- OK. Иржи встретит тебя на боте. Есть хочешь?
- Чертовски!
- Это хорошо. Люблю тебя кормить.
- А я вообще тебя люблю.
- Я тебя тоже. Жду – целую.
- Жена? – осведомился дедушка с заднего сидения.
- Да.
- Красивая?
- Очень, - ответил Грендаль. Он придерживался твердого убеждения, что Лайша – самая красивая женщина, по крайней мере, в пределах нашей галактики.
- Детей много?
Грендаль молча показал два пальца.
- Уах! – возмутился дедушка, - никуда не годится. Сильный мужчина, красивая женщина, надо делать много детей. Кто будет жить под Луной, если вы такие ленивые?
- Мы работаем над этим, - дипломатично ответил Грендаль.
Старый утафоа пробурчал что-то и отвернулся к окну. Видимо, такой ответ не развеял его опасений по поводу численности будущего поколения.
Через некоторое время вдалеке появились мерцающее пятно света: в маленьком Сонфао-сити бурлила ночная жизнь. Вскоре стали видны огоньки домов вдоль берега и желтые точки мачтовых фонарей на рыбацких проа, промышляющих вокруг атолла. А потом запищал мобильник.
- Привет, па! Два румба к зюйду это твой прожектор?
- Привет, Иржи. Думаю, да, вроде рядом никто не летит.
- Ага! Я уже в лагуне, сейчас зажгу красный фейер.
Секунд 15 - и почти посреди лагуны вспыхнула ярчайшая алая звездочка. Грендаль тронул рикшу за плечо и показал туда пальцем.
- Встречают? – спросил тот, слегка сдвинув наушники.
- Да. Сын.
- О! Сколько ему?
- Тринадцать.
- Вы разрешаете парнишке ночью одному водить бот в океане?
- И хорошо! – встрял дедушка, - я с десяти лет ходил по ночам между атоллами.
- Это хорошо для утафоа, - возразил пилот, - у вас моряцкий навык в генетике.
Дедушка ехидно хмыкнул
- Сказал научное слово и думаешь, все объяснил?
- Лагуна, все же, не открытый океан, - заметил Грендаль.
Авиетка чиркнула поплавками по воде, описала длинную дугу и закачалась на слабой волне в сотне метров от маленького бота. Пилот откинул обтекатель.
- Счастливо!
- Удачи в небе! - ответил Грендаль, вылез из кабины на правый поплавок, а оттуда перепрыгнул в бот, уже успевший подойти вплотную к ним.
Иржи с серьезным видом сидел за штурвалом. Худощавый, смуглый, он был бы похож на аборигена, если бы не рыжие волосы, зеленые глаза и характерные веснушки, которые не мог до конца скрыть даже загар.
- Они задолбали, да, па? – спросил он, разворачивая бот к дальнему пирсу.
- Кто? – спросил Грендаль.
- Ну эти, - мальчик покрутил левой рукой в воздухе, - западные оффи. Наш препод по экостории говорит: они – козлы и всегда были козлы. Как юро и янки при них живут?
- Он так и говорит?
- Ну, не совсем, но по ходу так. А что, неправда?
- Как тебе сказать, - Грендаль почесал в затылке, - конечно, политики там гниловатые. Но люди как-то привыкли. Живут себе, а этих воспринимают как привычную неприятность. А как у нас тут?
- Нормально. Мы с Саби вчера на ветряке турбину поменяли. Пока ма была на работе.
- Ты что, таскал Саби на мачту? Ты вообще понимаешь, что она еще маленькая?
- А что? Она сама захотела, а я виноват да?
- Страховочные пояса хоть надевали?
- Спрашиваешь… Только ма все равно ругалась.
Они уже приближались к дому. Сам дом, как обычно в меганезийском субурбе, состоял в основном из террас, балконов и навесов. Только в глубине была железобетонная коробка, обвитая деревянной лестницей и накрытая пластиковой крышей в форме расправившей крылья бабочки. У бабочки был хоботок, точнее - шланг, опущенный в бассейн: крыша служила конденсационным водосборником и солнечной батареей. По бокам торчали: мачта ветряка – генератора, штанга со спутниковой тарелкой – антенной и кронштейны с баками локального водопровода. Такая автономность жилья была здесь обычным делом. Многие даже топливный спирт гнали на заднем дворе, из перебродивших водорослей. Влковы предпочитали покупать не только горючее, но и рыбу, на рынке в сити, отчего слыли на Сонафо людьми не особо хозяйственными. Ладно – спирт, но что за каприз – покупать рыбу, когда ее полно в океане? А вот фруктовый сад Влковых был предметом некоторой зависти соседей. Почему, спрашивается, у них растут не только обычные местные штуки вроде тыкв и бананов, но даже виноград, из которого получается отличнейшая водка-граппа? Никто не верил, что это только следствие агроинженерной профессии Лайши, и связывали ее талант с италийским происхождением. Все, мол, дело в генах… От фасадной террасы к океану спускалась широкая лестница, проходящая через еще один навес на пирс. Под навесом стоял обычный набор: дешевая авиетка и маленький внедорожник. У пирса был пришвартован проа – не солидный, рыболовный с лебедкой для трала, как у большинства, а легкий, спортивный. Баловство, одним словом.
На оконечности пирса, между двумя габаритными маячками, уперев руки в бока, стояла Лайша собственной персоной. На ней были шорты и майка, имевшие когда-то белый цвет, а сейчас – пятнисто-сиреневые от фруктовых пятен. До образца калабрийской фермерши она не дотягивала по объему груди и бедер, да и высшее образование было тут некстати. Но, если уж Лайша решала войти в эту роль, то такие мелочи никак не могли ей помешать.
- Ужас! – заявила она, окинув мужа насмешливым взглядом ярко-зеленых глаз - Щеки впалые, лицо зеленое. Что, черт возьми, ты ел в этой варварской Европе? Срочно за стол!
- Уф, - Грендаль обнял ее, зарывшись лицом в жесткие волосы цвета темной бронзы, - За стол это здорово. Если мне еще нальют стаканчик граппы…
- Нальют, когда ты примешь душ и бросишь тряпки в стиральную машину. Похоже, ты собрал всю пыль с этого грязного континента.
- Ничего подобного, - возразил он, - там осталось предостаточно.
- Тогда я рада. Европейцам не придется менять свои привычки. А сейчас марш в душ.
2. Великая Хартия и мировая пресса.
Вымывшись и завернувшись в лава-лава, Грендаль наконец-то почувствовал себя действительно дома. Вся семья собралась на центральной террасе, выполнявшей по обычаю функции гостиной. Правда, Иржи уже сидел за компьютером и что-то делал в интернете, а Саби спала, завернувшись в плед, в широком кресле перед выключенным телевизором в дальнем углу террасы, выходящем в сад.
- Опять смотрела мультик про этих дурацких белых медведей? – спросил он, почесав ее за ухом.
- Они не белые медведи, а панды, - пробурчала она, не открывая глаз.
- Ты уверена, что это меняет дело?
- Меняет. Они не дурацкие, а прикольные, - она все-таки открыла глаза, - Ой, па, а ты когда приехал?
- Минут десять назад. Милая, тебе не кажется, что в детской тебе было бы удобнее спать, чем здесь? Мы ведь будем шуметь и все такое…
- Шумите, - великодушно разрешила она, поворачиваясь на другой бок, - мне не мешает. А в детской мне скучно.
- Да что ты, в самом деле, - вмешалась Лайша, - пусть девочка спит, где ей удобнее, какая разница. И вообще садись за стол. Я тебе налила айн-топф, его надо есть горячим.
- Айн – что?
- Айн-топф. Суп такой баварский.
- А-а, - сказал он, подходя к столу, - пахнет вкусно.
- Вот и ешь уже, - сказала Лайша, - и, кстати, выкладывай, что там было? По ТВ это походило на цирк шапито. Я ничего не поняла и выключила.
- Я тоже не понял, - ответил он, проглотив первую ложку супа, - надо было ехать Джелле или Макрину. Или, хотя бы, Ашуру. В конце концов, это они судьи по рейтингу, а я - по жребию. Вот и объясняли бы…
- А Макрин вчера звонил и говорил: правильно, мол, что тебя отправили.
- Что еще говорил?
- Говорил, они твои дела на завтра расписали между собой, так что у тебя выходной. Как бы, подарок от коллег.
- Очень мило с их стороны, - буркнул Грендаль с набитым ртом.
- Не ворчи, Грен.
- Я и не думал ворчать, - возразил он, - кстати, где граппа?
- Слева от тебя в пластиковой бутылке.
- А, вижу, - он наполнил рюмку и демонстративно облизнулся.
- Па, что такое «фашист»? – спросил Иржи.
- А в энциклопедии лень посмотреть?
- Ага, там написано, что фашисты – преступники, они создали государство, запретили оценивать администрацию, и убивали всех, кто хотел регулировать общество иначе, чем они. А еще они устроили войну, хотя на них никто не нападал.
- Ну, в общих чертах, правильно написано.
- Па, а почему тогда в «Europe monitor daily» написали, что ты – фашист?
Лайша повернулась к Грендалю и, разведя руками, сказала.
- Угораздило же тебя с этим жребием. Придется объяснять ребенку про фашистов.
Грендаль пожал плечами, отхлебнул чуть-чуть водки и спросил:
- Иржи, ты ведь знаешь, из-за чего я летал в Страсбург?
- Потому что ты выгнал из страны каких-то пидорасов, а другие пидорасы из-за этого подняли крик.
Лайша всплеснула руками:
- Эй, от кого ты услышал это слово?
- От тебя, ма, - невозмутимо ответил мальчик, - ты так объясняла дяде Ван Мину. А кто такие пидорасы?
- Это те, кто из сексуальной ориентации делает политику, - вмешался Грендаль, - но давай-ка сперва разберемся с фашистами. Во-первых, решение о депортации принял не я один, а коллегия верховных судей, выбранная на этот год. Ты ведь знаешь как…
- Знаю, - перебил Иржи, - это же в первом классе проходят.
- Вот и молодец. А теперь распечатай-ка газету, где написано, что я - фашист.
Иржи несколько раз щелкнул мышкой. Из принтера выползло несколько листов. На первом был яркий заголовок:
«Шокирующие заявления инквизитора Меганезии». Ниже была Фотография Грендаля и комментарий к ней: «Впервые в истории трибуна евросоюза предоставлена фашисту» сказал Нурали Абу Салих, комиссар совета Европы по правам человека».
Дальше шел текст, в котором фрагменты прямой речи Грендаля были выделены жирным курсивом. Подборка была впечатляющая - журналисты хорошо поработали ножницами.
«Великая Хартия выше всех моральных авторитетов и всех религий со всей их историей»
«Мы вправе подвергнуть моральному террору любую группу лиц с особыми обычаями»
«Если каким-то людям не по нраву наши порядки - пусть убираются из страны»
«Никаких компромиссов. Суд выносит постановление, а полиция должна его исполнить»
«Ваша демократия – декоративный платочек, скрывающий ошейник раба на вашей шее»
«Вас поставит на колени любой знающий, что ваша толерантность – это просто трусость»
«Правительство не вправе позволять себе такие излишества, как совесть и милосердие»
«Мы содержим эффективный военный корпус, чтобы он применял оружие без колебаний»
- Ничего себе, - заметила Лайша, заглядывая ему через плечо, - хорошо еще, тебя только фашистом обозвали, а не каннибалом, например. На каннибала это вполне тянет. Грен, ты что, правда, вот так и говорил?
- Да нет же, Лайша… В смысле, я действительно это говорил, но не просто так. Все это было в тему. А здесь из меня нарезку сделали. Типа китайской лапши. Вот, черти…
- По телеку все было классно, - поддержал его Иржи, - ты зря не смотрела, ма. Я, между прочим, записал. Ну, для истории, и вообще, вдруг пригодится.
- Но это было невозможно смотреть, там же все подряд, а слушать бред, который несут эти надутые идиоты…
- Они прикольные, - возразил мальчик, - говорят по-английски, а про что - непонятно.
- Это называется «политическая риторика», - объяснил Грендаль, - такой специальный прием, чтобы заморочить голову слушателям и отвлечь их на всякую чепуху.
- Ты устраиваешь то же самое, когда тебе лень делать уроки, - добавила Лайша.
Тренькнул телефон.
- Начинается, - вздохнул Грендаль, - алло, слушаю… А, привет мама… Нормально… Да, нет, не особо… Ну их всех… Нет, честно, не хочу и не буду… Ну, дай ему трубку… Да, папа… Подожди, минуту, я тебе объясню…
Объяснял он четверть часа. Потом положил трубку и молча налил еще рюмку граппы.
- Что там? – спросила Лайша.
- Предки тоже прочли про «фашиста», - сообщил он, - папа уговаривал меня написать по e-mail координатору иностранных дел, чтобы в европейский комиссариат отправили ноту протеста, а Абу Салиху и этим журналистам закрыли визы в Конфедерацию.
- А они по контракту обязаны это делать?
- Угу, - ответил он, хлебая остывший айн-топф, - папа даже нашел там параграф номер такой-то, обязанности в случае враждебных действий иностранных должностных лиц по отношению к общественным офицерам Конфедерации. Только зачем? Ну, закроют этим уродам визы, а дальше? Это как сквалыжничать по поводу чужой кошки, нагадившей на твое крыльцо. Отсудишь полста монет, зато все будут знать, что тебя обгадили.
Снова тренькнул телефон.
- Доедай, Грен, я поговорю, - бросила Лайша, - алло, кто это?… Чего?… А, понятно… Я – Лайша, люди говорят, что я - его жена, может, это и правда… Чего?… Вообще-то он суп ест… А это обязательно сегодня?… Понятно. А по телефону никак?… Ах, согласовать текст? Ладно, сейчас спрошу.
- Кто там на нашу голову? – поинтересовался Грендаль.
- Пресса. Парень из «Pacific social news» напрашивается в гости. Говорит, что в твоем контракте сказано…
- Знаю. Там сказано «незамедлительно». Баран, не мог к самолету подъехать. Он бы еще ночью напросился.
- Так что, пусть приезжает?
- Ну, да, а что делать.
- Приезжайте, - сказала Лайша в трубку, - встретим вас в лагуне, только позвоните за 20 минут… Ах сами?.. Гм, ну, если последняя модель… Ладно, если заблудитесь – звоните.
- Что он такое сказал? – поинтересовался Грендаль.
- Что у него какой-то навороченный спутниковый прибор наведения, в общем, посмотрим. Его зовут Малик Секар. Он обещал быть через час с минутами.
- Это журналист? – спросил Иржи.
- Да, сынок.
- Надеюсь, он будет не такой прожорливый, как тот, что был в прошлый раз. Тот слопал весь абрикосовый джем. Как у него жопа не слиплась…
3. Малик Секар, репортер «Pacific social news».
… Реактивный гидроплан военного образца садился на такой скорости, что у зрителей возникли серьезные опасения сначала – за судьбу репортера, а затем, за судьбу своего пирса, который тяжелая машина чуть не снесла при торможении. Тем не менее, ничего особенного не произошло, поплавки только слегка шаркнули по настилу, и из кабины почти тут же выпрыгнул молодой спортивного вида парень, вероятно индонезиец, лет 30, если не меньше. Он сразу улучшил мнение Иржи о репортерах, поскольку притащил большущий фруктовый торт.
- Извините, что на ночь глядя, - сказал он, пожимая руку Грендалю, - я подумал, вдруг у вас нет ничего к чаю и...
- Хорошо же вы обо мне думаете, - перебила Лайша.
- Простите…
- Ерунда, я пошутила, - снова перебила она, - берите свое служебное барахло и садитесь за стол. Водки хотите, сен Секар?
Секар глянул на одиноко стоящую в углу стола полупустую рюмку и кивнул.
- Немножко. Если очаровательная сен Лайша составит…
- Составлю, - фыркнула она, доставая еще две рюмки, - сколько стоит та зверская штука, на которой вы прилетели?
- Не знаю, это служебная, - ответил он, водружая на стол торт, ноутбук и небольшую видеокамеру, - редакция купила ее у морской патрульной службы, когда те обновляли матчасть. Для патруля она устаревшая, а для прессы нормально.
Иржи, тем временем, по-хозяйски подвинул торт поближе к себе.
- Смотри, не обожрись, - предупредил Грендаль, и, повернувшись к репортеру, сделал серьезное лицо, - я готов, сен Секар. Поехали?.. А что вы такое уже стучите?
- Introduction, first impression - сообщил тот, с невероятной скоростью шлепая пальцами по клавиатуре, - так обычно делают, если беседа проходит в домашней обстановке… А кто вы по профессии, сен Влков?
- Я закончил колледж по автоматизированной бытовой технике, а вторая специальность – техническая экспресс-диагностика. По работе решаю проблемы потребителей со всякими генераторами, компьютерами, холодильниками, микроволновками, и прочим в этом роде.
- Ваша профессия помогает в деятельности судьи?
- Как сказать. С одной стороны – да, опыт работы с рассерженными людьми и все такое. С другой стороны, из-за этого коллегия и выбрала меня, чтобы ехать в этот долбанный… В смысле…
- Я понял куда, - сказал Секар, - продолжайте, это очень интересно.
- Ничего интересного. Всех трех экспертов по социальному регулированию отклонили. Ашура и Макрина потому что они, видите ли, заумные, а Джеллу - за некоторую резкость суждений. Тин Фан отклонили за то, что она программист и не имеет опыта работы с людьми, а Дольфина – за то, что он имеет слишком специфический опыт. Он судовой механик, у него такой сленг…
- Вы тоже за словом в карман не лезли, - заметил репортер.
- Да, но я держался в рамках нормативной лексики, если вы понимаете, о чем я.
- Вполне понимаю. А как вы оцениваете действия социальной администрации в этом инциденте? Я имею в виду, историю с этим фильмом, с которого все началось?
Грендаль вздохнул и наполнил рюмки. Сделал маленький глоток. Почесал затылок.
- Если вкратце, сен Секар, я считаю, что полиция допустила массовые беспорядки, вместо того, чтобы пресечь их превентивно.
- Но деятельность полиции связана правилом Великой Хартии о невмешательстве в частную жизнь, - заметил Секар.
- И что? – возразил Грендаль, - Раз на этих условиях их фирма участвовала в конкурсе на эту область администрирования, значит, должна была предусмотреть такие сложности. За это общество им и платит, верно?
- Они предупреждали правительство о возможном социальном недовольстве прокатом фильма «Дети троглодитов», - напомнил репортер, - они предлагали ряд превентивных мер общего характера и...
- Я высказал свое мнение, - перебил Грендаль, - и я думаю, что на полицию будет наложен штраф. Они подписывались не на что-то там общее, а на обеспечение конкретной безопасности. Но официально это дело ведет Джелла Аргенти, и лучше спросить у нее.
- Да, я знаю, я уже договорился о встрече с сен Аргенти.
Грендаль улыбнулся:
- Готов спорить, что она назначила Вам свидание в час ночи, в клубе рок-спорта, на острове Акорера.
- Да, а как вы угадали?
- Просто за 4 месяца можно узнать некоторые устойчивые привычки коллег.
- Тогда, понятно. А что вы скажете о самом фильме? Вы смотрели?
- Смотрел. 8 реальных историй о сексуальном опыте наших школьников. В стиле Ромео и Джульетты. Лейтмотив: семьи фундаменталистов - это источник трагедий. Женщина выплескивает в лицо девушке-подростку серную кислоту, потому что она «блудница» и «совратила» ее сына. Мужчина стреляет из ружья в восьмиклассника, который «растлил невинность» его дочери. Другой мужчина бросает самодельную бомбу в подростков на пикнике «nude-stile», потому что они «склоняют одноклассников к греху». И так далее.
- Вы согласны, сен Влков, что фильм возбуждает ненависть к патриархальным семьям?
- Скорее к их укладу. Впрочем, это не важно. Режиссер вправе показывать проблемы общества так, как он их видит. Если бы он призвал к физической расправе с этими семьями, то нарушил бы Великую Хартию, но он только дал моральную оценку.
Репортер задумчиво покрутил в руке рюмку и залпом выпил. Очень своевременно, поскольку Лайша уже поставила на стол большой китайский чайник и четыре чашечки из полупрозрачного фарфора.
- Спасибо, сен Лайша, вы очень…
- Продолжайте, мальчики, - перебила она, - это все безумно интересно.
- Я предвижу ваш следующий вопрос, сен Секар, - сказал Грендаль, - как быть, если эта моральная оценка превратилась в обоснование морального террора против определенного стиля жизни, семейного уклада, религии, убеждений? Я угадал?
- В общем, да, - признал репортер, - я имею в виду аргументы представителя Ватикана.
- Тогда я отвечу вам так же, как ответил ему. Великая Хартия запрещает контроль актов морального выбора. Мы вправе подвергнуть моральному террору любую группу лиц с особыми обычаями, неприемлемыми для свободных людей. Эта группа вправе ответить нам тем же. Правительство не может сюда лезть, а обязано только пресекать насилие и угрозы его применения. Таково правило о невмешательстве в частную жизнь, верно?
Репортер улыбнулся и кивнул.
- Конечно. Но, как мы помним, Абу Салих привел контраргумент: Великая Хартия - это учение этического нигилизма. О какой свободе морального выбора можно говорить, если одно из этических учений объявлено высшим законом и обеспечено правительственным принуждением?
- Этому типу я отвечал длинно, вам отвечу коротко и наглядно. Человек имеет право свободно владеть своим имуществом, верно?
- Согласен. Но какое…
- Эта камера – ваше имущество? – перебил Грендаль.
- Да, и что?
Грендаль подмигнул ему, взял камеру со стола и положил к себе на колени.
- Вот так. Теперь она моя, и я свободно ей владею. Есть возражения?
- С чего это она ваша, сен Влков?
- С того, что она у меня, вы же видите.
- Но она у вас потому, что вы ее у меня отняли, - возразил Секар.
- Вы зовете полицию, - констатировал Грендаль, - Иржи, будь другом, сыграй полисмена.
4. Иржи Влков, меганезийский школьник.
Мальчик вытер измазанную кремом физиономию, наставил на Грендаля указательный палец и строгим голосом заявил:
- Вы арестованы за грабеж! Верните эту вещь владельцу и следуйте за мной!
Грендаль быстро вернул камеру на стол, поднял руки вверх и пояснил.
- Вот видите, сен Секар, в чем различие между владением своей вещью и владением чужой? Так и с моральным выбором. Он принадлежит личности, и личность может распорядиться им так и этак, как захочет и когда захочет.
- В том числе, сделать выбор в пользу патриархальной морали, - вставил Секар.
Грендаль энергично кивнул.
- Да. Но только за себя, а не за соседа. Если личность принуждает соседа к своей морали, то присваивает чужое право. Как я, в случае с вашей камерой. Никто не говорит, что запрет отбирать чужую вещь - это нигилистическое отношение к владению, верно? Говорят наоборот: что это – защита права владения. Такую же защиту Великая Хартия обеспечивает праву на моральный выбор. При чем тут нигилизм?
- Гм, - задумчиво сказал репортер, - все это очень наглядно, но есть существенная разница. В отличие от свободы владения, свобода морали ограничивается социальными нормами. Я имею в виду, запрет на общественно-опасные поступки, на тот же грабеж, в частности.
- Никаких отличий, - спокойно ответил Грендаль, - то же самое касается владения вещами, которые, находясь в частных руках, создавали бы угрозу для всех. Люди договариваются, чтобы частные лица не владели атомными бомбами или национальными электросетями.
- Есть страны, где национальные электросети находятся в частных руках, - заметил Секар.
- В этих странах и грабят безнаказанно, - парировал Грендаль, - причем именно те, в чьих руках электросети. Попробуйте их наказать. Они вам электричество выключат – и все.
- Ага, - сказал репортер, - я попробую сформулировать. Значит, возможность навязать окружающим свою мораль, так же опасна, как частное владение атомной бомбой?
- Грен, ты этого не говорил, - вмешалась бдительная Лайша, подливая всем чая.
- Я помню, милая. Хотя, то, что сказал сен Секар, кажется мне правильным.
- Просто я хотел перейти к вопросу о мере наказания, - пояснил репортер, - ведь, если смотреть практически, то патриархально настроенные граждане всего лишь нахулиганили в нескольких магазинах, клубах и кинотеатрах. Обычно за это бывает штраф и небольшой срок лишения свободы, ведь так?
- Именно так, - подтвердил Грендаль, - но их преступление состояло не в хулиганстве, а в попытке запугать граждан и навязать правительству представления своей социальной группы. А как это называется, знает даже ребенок.
Иржи оторвался от чая и выпалил.
- Это называется «тирания» и карается высшей мерой гуманитарной самозащиты
И пояснил свои слова недвусмысленным жестом, завязав узел воображаемой веревки.
- Ого! – изумился Секар, - откуда такие познания?
- Будто вы в школе не учились, - в свою очередь, изумился мальчик.
Репортер задумчиво поскреб щетинистый подбородок
- Не знал, что теперь этому учат в школе…
- И правильно делают, что учат, - вмешалась Лайша, - мы в свое время нахлебались всяких там высших интересов нации, и нечего нашим детям наступать на эти грабли.
- К счастью, Великая Хартия позволяет заменить смертную казнь депортацией, - разрядил обстановку Грендаль, - мне бы очень не хотелось приговаривать девятнадцать человек к лишению жизни.
- А если бы не существовало такой альтернативы, как депортация? – спросил репортер.
- Эта альтернатива придумана еще древними эллинами. Мало ли по каким путям могла бы пойти история? Это беллетристика, а у нас - реальность.
Секар улыбнулся и развел руками.
- Хорошо, сен Влков, давайте вернемся к реальности. Как вы прокомментируете заявление представителя Human Rights Watch о том, что в Конфедерации создана – цитирую по памяти – «обстановка тотального глумления над идеалами религиозно-культурных общин, чья мораль и чьи взгляды отличаются от правительственных»?
- О реальности, так о реальности, - согласился Грендаль, - давайте мысленно перенесемся на какой-нибудь из ближайших крупных островов. Ну, например, Нукуалофа. И заглянем в первое попавшееся открытое кафе у берега океана. Что мы увидим?
- Ничего особенного, - предположил репортер, - люди кушают, пьют напитки, или там…
- Мы увидим, - перебил Грендаль, - совершенно разных людей, отдыхающих согласно своему вкусу, но при этом соблюдающих необходимый минимум общих правил. Кто-то может сидеть там во фраке, кто-то – в купальнике, кто-то - в лава-лава, а кто-то – вообще голым. Это – личное дело каждого. Но никто не вправе ломать мебель или нападать на других посетителей и каждый должен платить за то, что съел и выпил. Это так, верно?
Репортер кивнул и Грендаль продолжил.
- При этом, конечно, одним людям может не нравиться внешний вид или стиль поведения других. К примеру, пуританина будут смущать раздетые натуралисты, натуралистам не понравятся мусульмане, закутанные с ног до головы в темную ткань, а мусульманам будет неприятно, что у большинства женщин открыты лица, а у многих – и другие части тела.
Каждый может поспорить с другим о вкусах и приличиях, но другой вправе остаться при своем мнении и даже вообще отказаться обсуждать эту тему, если ему не интересно. Но никто не должен навязывать свой вкус другому. Если пуританин начнет силой натягивать на натуралиста костюм, а тот начнет сдирать с пуританина одежду, то будет черт те что.
- Все так, - согласился Секар, но что, если кого-то так оскорбляет внешний вид другого, как если бы тот ударил его по лицу? Не лучше ли пойти на некоторые компромиссы?
- Не лучше, - ответил Грендаль, - граждане не обязаны терпеть неудобства из-за чьих-то неврозов, а нервного гражданина никто не заставляет бывать в общественных местах
- Это если речь идет о пляже, - возразил репортер, - а как на счет места работы или учебы?
- Там надо работать или учиться, а не глазеть на коллег, - отрезал Грендаль, - и вообще, как сказал Ганди, пусть каждый занимается своими делами и предоставит другим заниматься своими. Иначе никакое социального регулирование не поможет… Иржи, если ты намерен и дальше играть в doom, то или иди на второй этаж, или убавь звук.
Мальчик обиженно фыркнул и повернул тюнер, так что грохот пулеметных очередей ослаб примерно до уровня треска цикады.
- Вообще-то тебе пора спать, - заметила Лайша.
- Но ма, я тоже хочу послушать.
- А ты не боишься проспать завтрак? Учти, трое одного не ждут.
- Я поставлю будильник.
- Ладно, но я тебя предупредила.
- Кстати, о детях, - сказал репортер, - родители вправе воспитывать детей в той системе ценностей, которую считают правильной. Это записано в Великой Хартии.
- Сейчас посмотрим, - Грендаль встал и снял с полки тоненькую книжку, - так, вот тут у нас про семью… Ага, читаю. «Частные лица, на чьем иждивении дети находятся в силу родства, вправе свободно выбирать этическую систему для их воспитания, но лишь такую, какая не обрекает детей на заведомые страдания и не противоречит общей безопасности».
Извините, но деятельность судьи требует педантичности. Вы, сен Секар, сказали неточно.
- Не могу сказать, сен Влков, что мне полностью понятно то, что вы сейчас прочли.
- На самом деле, этот пункт очень прост для понимания, - заметил Грендаль, - мне его объясняли на примере истории с аборигенами-островитянами. Всего четверть века назад большинство из них вынуждены были жить в резервациях. Не потому, что их кто-то не выпускал, а потому, что они понятия не имели о том, как жить в техногенной обстановке. В лучшем случае они сразу попадали в полицию за мелкие кражи - они ведь понятия не имели о частной собственности. Хуже то, что они ничего не знали о дорожном движении, электричестве, бытовой химии… Обычные предметы, среди которых мы спокойно живем с самого детства, становились для аборигенов-островитян убийцами…
- Но, сен Влков, - перебил репортер, - политику ассимиляции никак нельзя назвать безупречной. Почему было не позволить им жить в резервациях, как они привыкли?
- Вы сами-то поняли, что сказали? – вмешалась Лайша, - средняя продолжительность жизни в резервациях была тридцать лет, а каждый десятый ребенок до года не доживал! А ведь аборигены – такие же люди, как европейцы, индокитайцы или англосаксы.
- И такие же граждане Конфедерации, как все мы, - добавил Грендаль.
- Они становятся такими же, как мы - уточнил Секар, - но при этом их культура исчезает.
- Что?! – возмущенно воскликнул Иржи, - Ато утафоа иинэ ла каа то ируо аноотари!
- Э… - смущенно протянул репортер, - а что это было?
Мальчик снисходительно фыркнул и перевел:
- Народ утафоа не исчезнет, пока светят луна и солнце. Культура не чья-то, а наша общая! Как небо или океан.
- Молодец! – сказала Лайша, потрепав сына по голове.
- Эитона-тона раа ле, - согласился Грендаль.
Секар чуть не уронил чашку.
- Что вы сказали, сен Влков?
- Я сказал: «вот слова настоящего человека». Это серьезная похвала.
- А откуда вы знаете язык аборигенов?
- Это второй официальный язык Конфедерации.
- Я знаю. Но мне казалось, это просто формальность…
- Ничего подобного. Он восемь лет как введен в школьную программу. Лайша и я выучили его вместе с Иржи, только и всего. Кстати, очень красивый язык.
5. Ваша толерантность – это просто трусость
Репортер демонстративно поднял руки вверх.
- Сдаюсь, сен Влков! Проблема культуры аборигенов снимается.
- Пока еще не снимается. Есть проблема сохранения особых ремесел и изящных искусств, связанных с бытом. Не так просто включить самобытные поселки утафоа в современный субурб… Но мы несколько уклонились от темы, да?
- Да, действительно… Мы говорили о патриархальных семьях в другом смысле. Я имею в виду, что у их детей нет той проблемы, которая была у детей аборигенов.
- Как же нет? – возразил Грендаль, - проблема та же самая. Дети из патриархальных семей не умеют жить в той информационной обстановке, которая есть в техногенном обществе. Вы сами говорили: для выходца из патриархального круга чей-то внешний вид - это как удар по лицу. Ребенок с патриархальным воспитанием приходит в школу – и с порога получает как бы серию пощечин. Теперь вернемся к тому пункту Великой Хартии…
- Подождите, не так быстро! – взмолился Секар, - что бы ни было написано в этом пункте, основа Великой Хартии в том, что никто не может совершать произвольное насилие над человеком!
- Произвольное объективное насилие, - уточнил Грендаль.
- А ударить по лицу – это не объективное насилие?
- Ударить по лицу – это объективное насилие. А действие, которое только для данного конкретного человека все равно, что удар по лицу – нет. Объяснить подробнее?
Секар кивнул головой, не отрываясь от ноутбука. Его пальцы летали по клавиатуре.
- Я объясню так, как объясняли мне, - сказал Грендаль, - возьмем индивида, который испытывает страдания, если кто-то наступил на его тень. В некоторых племенах тень считается частью организма, так что пример жизненный. Что нам теперь, исходить из этого обычая и защищать человеческую тень так же, как тело?
- Это неудачный пример, - сказал репортер, - какое-то вздорное суеверие…
- Именно поэтому пример удачный. Действия объективно не затрагивают тело человека, но он приравнивает их к физическому насилию. Чтобы учесть такие суеверия, придется урезать свободу передвижения людей, совершить над ними объективное насилие.
- Ладно, пусть будет ваш пример. Конечно, специально защищать тень – это вздор, но, с другой стороны, специально наступать на тень человека, который придает этому значение, как-то нехорошо. А как отмечал доктор Ахмади в своем выступлении...
Грендаль устало потянулся и зевнул
- Ну, конечно. Этого поросенка раздули до размеров слона.
- Почти что, - согласился репортер, - где-то метра три в диаметре.
- Нет, сен Секар, я имею в виду первого поросенка, с которого все началось.
- Боюсь, я не совсем в курсе, сен Влков…
- Сейчас расскажу. Все началось в школе. Одна семья попросила учителя запретить в классе, где учился их ребенок, авторучки с изображением поросенка из популярного мультфильма. Они были мусульмане, а у них особые табу в отношении свиньи. Учитель сказал, что такие вещи находятся в компетенции родителей. Тогда отец ребенка поднял вопрос о поросенке на родительском собрании, но сделал это недостаточно тактично. В результате ему пригрозили полицией, а об инциденте стало известно всем школьникам. Через несколько дней остальные дети пришли в классе в футболках с большим рисунком того же поросенка, да еще наклеили стикеры с тем же поросенком на все, что можно. У ребенка-мусульманина случилась истерика, а мусульманская община обратились в суд с заявлением об истязании и дискриминации. Суд опросил учителей и школьников, но не обнаружил объективных действий, которые могли бы так квалифицироваться. Разумеется, суд доставил неудобства детям и их родителям, что и вызвало, по выражению прессы «свиной бум». Пиком, как вы знаете, стали огромные резиновые свиньи, надутые гелием - многие жители подняли их над своими домами, кафе и лавками накануне Хэллоуина.
- Из-за чего и произошли стычки, потребовавшие вмешательства полиции, - добавил Секар, - разумно ли было доводить до этого?
- Разумно ли с чьей стороны? – спросил Грендаль.
- Я имею в виду, может, лучше было пощадить чувства этого мальчика и уступить в такой мелочи, как детские авторучки? Свет что ли клином сошелся на этом поросенке?
Возникла пауза. Грендаль на четверть минуты задумался, а затем сказал:
- Авторучки - детские, а проблема - взрослая. Свет всегда сходится клином на какой-то мелочи: картинках, футболках, воздушных шариках. Из этих мелочей складывается наша свобода. Мы учим детей быть свободными именно на таких мелочах. Я прочел в одной старой книжке: свобода – это возможность открыто делать то, что кому-то не нравится. По-моему, очень правильная мысль.
- А вы не боитесь, что таким путем мы отучим детей от милосердия?
- Не боюсь. К милосердию не принуждают - так я ответил доктору Ахмади. Милосердие это стремление опекать и защищать, а не подчиняться и терпеть. Когда четырнадцать лет назад правительство намеревалось проложить дорогу через Леале Имо – что было?
- Леале Имо – это Холм Предков на острове Воталеву? – уточнил Секар.
- Да. Тогда, как вы помните, памятники утафоа еще не охранялись правительством, да и с защитой личных прав утафоа были проблемы…
Секар улыбнулся:
- Еще бы я не помнил! Мой отец и старший брат стояли в живой цепи…
- И никто их к этому не принуждал, верно?
- Скорее уж наоборот. Мама опасалась, что будет драка с полицией…
- А мы в этой цепи познакомились, - Лайша толкнула Грендаля в бок, - помнишь?
- Ну, еще бы, - он подмигнул жене, - ты еще сказала «похоже, мы сейчас огребем».
- Ага! А ты ответил «спорим на пиво, что копы сдрейфят».
- Вот это интересно! – заявил репортер, - можно подробнее?
Лайша фыркнула.
- Да ничего особенного. Мы проторчали почти сутки нос к носу с копами. Они кричали в свой мегафон «вы оказываете незаконное сопротивление полиции! мы вынуждены будем применить силу!». А мы кричали в свой мегафон «прочтите свои контракты, пока не вылетели с работы! это ничейная земля, и мы будем тут стоять до решения суда!». К вечеру второго дня приехал судебный пристав с бумагами, копы сели в катера и свалили. Вот так я проиграла пари и поила этого типа пивом.
- Но закуска была за мой счет, - напомнил Грендаль.
- В кабаке – за твой, а у меня дома ты потом слопал все, что было в холодильнике.
- Ой, много ли там было? Тощая курица и кусочек сыра.
- А яичница из четырех яиц на завтрак?
- Ну… я посчитал их вместе с курицей, для краткости. И вообще дело прошлое.
- А помнишь, как ты нашел эти пакгаузы?
- Я помню, что ты назвала их гробиками для динозавров.
- Какие пакгаузы? – поинтересовался репортер.
Лайша рассмеялась
- Вы не заметили? Дом построен вокруг пакгауза. Соседние дома – тоже. На многих атоллах были военные базы и склады, а после революции всех иностранных военных отсюда выгнали. Те, конечно, забрали с собой все, что могли. Только голые бетонные коробки остались, и правительство стало их понемногу распродавать. А мы с Греном как раз решили жить вместе, и искали жилье подешевле. С деньгами у нас было, так сказать…
- Так и сказать: не было денег, - перебил Грендаль, - и тут я нашел объявление про эти пакгаузы. Отдавали их по 2000 фунтов, можно сказать, даром.
- Они и того не стоили, - заметила Лайша, - Четыре стены с дырками и без крыши.
- Крышу я сделал уже через неделю, - напомнил он.
- Ага, «сделал». Знаете, что он сделал? Подбил двух соседей, Ван Мина и Рохан Виджая, они тогда были такие же балбесы, как и он, и давай шакалить по окрестностям. Нашли разбитый самолет времен второй мировой, отволокли трактором на берег, раздраконили на части и поделили. Так что вместо крыши у нас было полкрыла и кусок фюзеляжа. Типа, мансарда с балконом. И трап вместо лестницы.
- Ладно тебе, нормально ведь получилось, - возразил Грендаль.
- Ну, да. Правда, первым же штормом нас чуть не сдуло оттуда в океан, а так нормально.
- Чуть не считается. А какой ветряк я сделал из пропеллера, помнишь?
- Еще бы! Иногда он так жужжал, что рыба в лагуне пугалась.
- Зато мы экономили на горючем для генератора. И вообще, разве плохо было?
- С тобой хорошо, Грен, - просто сказала она, - и тогда было хорошо, и сейчас.
- А почему вы мне про это не рассказывали? – обиженно спросил Иржи.
- А потому, что ты не спрашивал, - Лайша улыбнулась, - и, кстати, вот теперь тебе точно пора мыться и спать.
- Сейчас. Только дойду до 9 уровня и…
- Десять минут, договорились? – перебила она.
- Пятнадцать.
- Ладно, но ни минуты больше… Сен Секар, а вы это тоже предполагаете публиковать? Я имею в виду, то, про что мы сейчас говорили.
- Ну, вообще-то… - репортер замялся, - … Мне кажется, и ваше участие в защите Холма Предков и история вашей жизни здесь, с соседями разного этнического происхождения и, наверное, разной религии, так?
- Ну, разной, - согласилась она, - подумаешь, большое дело.
Секар энергично закивал.
- О том и речь. Это очень важная деталь. Так что, если вы не сильно возражаете.
- Я-то не возражаю, - Лайша пожала плечами, - чего тут такого.
- Я тоже не возражаю, - сказал Грендаль, - хотя не понял, почему это важно.
- Важно вот почему. На обвинение в нетерпимости к чужим взглядам вы, сен Влков, ответили спикеру европейской комиссии: «ваша толерантность – это просто трусость». Ваши слова были истолкованы, как апология жесткой идеологической унификации.
- Скажите уж прямо: фашизма.
- В общем, да. А после всех ваших историй, об этом даже говорить смешно.
- Ладно, вы – пресса, вам лучше знать.
Репортер улыбнулся и снова кивнул.
- Для уточнения вашей позиции я задам еще вопрос: рассказывая о свином буме, вы упомянули, что отец ребенка недостаточно тактично изложил свои претензии. А что это значит, и как он мог бы сделать это тактично?
- Он сказал примерно так: ислам учит, что свинья – нечистое животное с этим следует считаться, вы не вправе оскорблять мою веру. Он стал диктовать свободным людям, на что они имеют право, а на что – нет. Если бы он сказал: сын очень страдает из-за этого поросенка, и, если эта картинка для вас не принципиальна, то нельзя ли попросить ваших детей писать ручками с другой картинкой – реакция, наверное, была бы другой.
- Милосердие? – спросил репортер.
- Вроде того, - Грендаль пожал плечами, - В начале-то никто и не думал терроризировать мальчика этими поросятами. Моральный террор начался только в ответ на попытку принуждения. Когда к нам в гости заходит одна милая дама, вегетарианка, мы не ставим на стол мясо. Это не из уважения к вегетарианскому учению, а просто чтобы не обидеть человека из-за ерунды.
- То есть, - сказал Секар, - если бы вегетарианцы потребовали прекратить употребление мясной пищи в общественных местах…
- … То я бы демонстративно жрал сосиски в центральном парке, - закончил Грендаль.
- А если бы они не потребовали, а попросили?
- Тогда я бы не обратил на это внимания. Каждый вправе агитировать за что хочет, в пределах допустимого Великой Хартией, но эта агитация не вызывает у меня отклика.
- Иначе говоря, вы готовы пойти на уступки обременительным для вас странностям индивида, но не общественной группы?
- Верно. Потому что каждому индивиду свойственны какие-нибудь странности, но в общественной деятельности они неуместны.
- Но в случае с Холмом Предков вы, тем не менее, пошли на уступки странностям религии аборигенов.
Грендаль сделал энергичное движение ладонью, будто отталкивал препятствие.
- Ничего подобного, сен Секар. Мы встали в живую цепь, чтобы защитить объективные права людей, которые по объективным же причинам не могли сделать это сами. Право на сохранение своих святилищ есть у каждого, какие тут странности? Религия ину-а-тано и ее святилище Леале Имо - не исключение. Великая Хартия одна для всех.
- А если бы правительство решило проложить шоссе на месте мусульманской мечети, вы, сен Влков, встали бы в живую цепь, как тогда?
- Нет. Но если бы мне, как судье, подали жалобу, я запретил бы разрушать мечеть.
- Уверен, так бы и было, - сказал Секар, - но вы не стали бы лично защищать святилище ислама, как защищали святилище ину-а-тано. Вы не считаете эти религии равными?
- Не считаю, - подтвердил Грендаль.
- А как же Хартия?
- При чем тут Хартия? Хартия требует прямых действий гражданина в трех случаях: если человек в опасности, если попирается правосудие и если узурпируется власть. Ошибочное разрушение чьих-то святилищ сюда не относится. Гражданин может вмешаться в такую ситуацию на свой риск, но он вовсе не обязан этого делать.
- Но разве Хартия не обязывает нас считать все религии равными?
- Нет. Она лишь говорит о равных религиозных правах. Каждый может практиковать любую религию, и никто не вправе мешать ему, если эта практика не нарушает ничьих прав. Но каждый может проявлять симпатию к одним религиям, и отвращение – к другим. Поэтому во время «свиного бума», суд постановил изъять плакаты «мусульмане, вон из страны», но не трогать плакаты «ислам – дерьмо, мусульмане - свиньи».
- Все равно это жестоко. Большинство мусульман не участвовали в беспорядках. Их-то за что так?
- Понимаю, им обидно, - задумчиво сказал Грендаль, - Мне кажется, их проблема в том, что они не осудили своих радикалов. Поступи они так, как наши индуисты в казусе со шлягером «аватара Кришны» или как наши католики в истории с папской энцикликой «о сатанинской природе евгеники» - проблем бы не было.
- Но наших католиков за это отлучили от церкви, - напомнил Секар, - не думаю, что им было приятно.
- Да, наверное, - согласился Грендаль, - но тут приходится делать выбор: быть гражданами или слугами церковного начальства. По-моему, они сделали правильный выбор. Теперь у них своя католическая церковь, со статутами утвержденными постановлением Верховного суда, и я не замечал, чтобы наши католики очень страдали от такого положения.
- Ну, не знаю, - возразил репортер, - Ведь Ватикан и Всемирный совет церквей не признали это постановление и добились резолюции Объединенных Наций о произволе с церковным имуществом.
- Подумаешь, ООН. За 20 лет эти клоуны не выполнили ни одной своей резолюции.
- Я могу это привести эти ваши слова в репортаже, сен Влков?
- Конечно, а чего церемониться? Пока в ООН имеют право голоса торговцы кокаином, сексуальные маньяки, фанатики, террористы и людоеды, она не может претендовать на международный авторитет. Я так прямо и сказал их эмиссару.
- Представляю, что там было, - заметил Секар, шлепая по клавиатуре, - а вы знаете, председатель Всемирного совета церквей назвал Великую Хартию «новой опасной и агрессивной религией».
- Что, правда? – спросил Грендаль, - хотя, я не удивлен. Когда огласили постановление о депортации их миссии, их представитель кричал, что Конфедерация во власти сатанистов. Сатанисты – это, кажется, тоже религия. Вы не в курсе?
- Не знаю, сен Влков. Наверное, да, ведь про сатану вроде бы написано в библии.
- Вот и я не знаю… Сен Секар, это конечно ваше дело, но вы не опоздаете на встречу с Джеллой? У вас мощная машина, спора нет, но до Акорера почти тысяча километров.
- Уф! Постараюсь не опоздать. У меня еще последний вопрос: вы сами религиозны?
- Я? Ну, мне кажется, что-то такое есть, но чем оно может быть – понятия не имею.
- Можно так и записать?
- Можно. Почему бы и нет.
6. Джелла Аргенти, верховный судья по рейтингу.
После атолла Сонфао, остров Акорера казался огромным, хотя был всего 80 километров в длину и около 30 в ширину. Клуб рок-спорта, построенный по проекту гениального Хен Туана несколько лет назад, располагался на узкой северной оконечности острова. Две готические башни, поднимающиеся, казалось, прямо из океана, а посредине - наполовину встроенная в склон скалы трехъярусная пагода из стекла и бетона. Композиция должна была символизировать постмодернистский синтез культур Запада и Востока, но местная молодежь по какой-то причине дала зданиям клуба имена из «Одиссеи» Гомера: пагода стала называться Итакой, а башни - Сциллой и Харибдой. Малик, позвонил Джелле с вопросом, где ее искать, и услышал в ответ: «верхний ярус Итаки со стороны Харибды».
Середину яруса занимал огромный цилиндрический аквариум с яркими рыбками, со стороны скалы к нему примыкал бар со стойками в обе стороны, а в остальной части помещения было что-то похожее на материализованные фантазии Сальвадора Дали – искривленные причудливым образом ажурные конструкции, служившие сидениями и столиками. Малик прошел на левую, ближайшую к Харибде, половину и начал шарить взглядам среди посетителей. Публика, одетая в разнообразные модели легких, ярких спортивных или купальных костюмов, или просто обернутая в куски ткани, располагалась на разной высоте, подобно стае экзотических птиц на ветвях какого-нибудь баобаба.
- Эй, бро, ищешь кого-то? – флегматично поинтересовался бармен, не выпуская изо рта дымящуюся яванскую сигару.
- Да, Джеллу Аргенти.
- Ну, тогда ты пришел вовремя. Она только что доиграла гейм, но еще никого не склеила. Пол-оборота налево. Видишь четверть попы в лиловом платочке наискось?
- А! - со значением произнес репортер.
- Ага! - согласился бармен.
Пройдя до середины чего-то вроде кривого мостика и поднявшись на полвитка винтовой лесенки, Малик оказался лицом к лицу с объектом своих поисков. Крепкая невысокая девушка лет 27, одетая только в прямоугольник тонкой ткани, пропущенный под левой подмышкой и закрепленный над правым плечом фибулой в виде темно-красного спрута.
На открытых левом плече и правом бедре красовались два значка ронго-ронго: «стрела» и «рыба» соответственно, нанесенные ярко-зеленой люминесцирующей краской. Портрет дополняли темные прямые жесткие волосы, широкие скулы, маленький вздернутый носик и огромные почти черные глаза. В общем, смотрелась Джелла Аргенти эффектно.
- Значит, так, - сказала она, - если нет возражений, то на ты и по имени. Без этих церемоний. Йо?
- Йо, - согласился он.
- Тогда падай за столик и включай свою машинку. Ты саке пьешь?
- Так, чтоб поддержать компанию, - ответил он.
Она взяла керамический кувшин и плеснула остро пахнущий напиток в две чашечки.
- Ну, давай, стартуй.
- Э… - Малик пригубил саке, - ты вообще кто по профессии?
- Конфликтолог. Работаю в морской авиации. Там бывают такие корки, что этот суд для меня, считай, каникулы.
- А как ты прошла в конкурсную тройку профессионалов Верховного суда?
- Да обыкновенно. По рейтингу выступлений. Фишка в том, что я умею говорить просто о сложном. На флоте без этого никак. Сечешь?
- Помаленьку, - ответил Секар, - а ты можешь просто объяснить, как вы принимали это решение?
- Постановление о депортации? – уточнила она, - да не фиг делать. Ты в политике рубишь, или как?
- Наверное, не на том уровне, чтобы…
- Ясно, - перебила Джелла, - тогда погнали от ворот. Рисуем такую схемку…
Она быстро набросала на салфетке несколько квадратиков, кружочков и стрелочек и начала комментировать:
- Вот этот кружочек – любой гражданин. Он работает по найму или на свой бизнес, без разницы. Чего-то наживает и чего-то покупает для себя. Кроме жратвы, хаты, тачки он еще покупает общественный порядок. Порядок – это такой же товар, сечешь?
- Порядком занимается правительство, - заметил репортер.
- Точно! И фишка в том, что оно - естественный монополист. Ведь порядок должен быть один для всех, так? А значит - что?
- Значит, правительство должно быть одно, - ляпнул Секар.
Джелла махнула рукой.
- Это ясно. Но главное – оно должно продавать то, что гражданину нужно, а не всякую лишнюю фигню, и цена должна быть справедливая, а не заряженная. Врубаешься?
- Да.
- …А значит, приходим к заявкам, запросу и конкурсу, - продолжала она, - форма избирательной заявки определена в Хартии. Ты избирательные заявки заполнял?
- Конечно.
- Вот. Заявки граждан усредняются и получается карта общественного запроса. Ничего сверх этого запроса, правительство делать не имеет права.
- Ну, это я, положим, знаю, - обижено заметил Секар.
- Йо! Дальше – конкурс команд-претендентов. Координаторы - раз, фонды - два, армия - три, полиция - четыре, преторианцы - пять.
По каждому из пяти, какая команда обязалась дешевле удовлетворит запрос – с той и заключается генеральный контракт. Команда координаторов - это правительство. Оно имеет право собирать с граждан равные взносы, чтобы в сумме получалась цена всех пяти контрактов.
- Это я тоже знаю.
- Дальше – суды трех уровней: муниципалитет, округ, конфедерация. По шесть человек, трое непрофессионалов по жребию, трое профессионалов по общественному рейтингу. Над Верховным судом конфедерации - только Великая Хартия, а если кто-то этого не понял – преторианцы вправят ему мозги. Если кто-то снаружи хочет навязать другой порядок – армия должна гасить его безо всяких правил. Въезжаешь, почему?
- Потому, что на войне вообще с правилами сложно, - предположил Секар.
- Потому, что без правил дешевле, - поправила Джелла, - хотя по жизни ты прав. Какие, на фиг, правила на войне. Вот, вчерне, и вся политика. Йо?
- Ну, да. Примерно так я себе и представлял. Ничего особо сложного, правильно?
- Верно, Малик. Согласно Хартии, политическая система должна быть такой простой, чтобы ее понимал каждый житель со средним образованием. Иначе жители не смогут осмысленно реализовывать управление страной.
Секар отхлебнул саке и спросил:
- Джелла, а какое отношение все это имеет к постановлению о депортации?
- Прямое, бро. Эти типы требовали, чтобы правительство делало то, на что не имеет права.
- То есть, - уточнил он, - мы приходим к разнице между правительством и государством?
- Вот именно.
- А можешь максимально кратко напомнить эту разницу?
- Правительство обслуживает людей, а государство управляет ими.
- Пожалуй, это слишком кратко.
- То-то же, - Джелла усмехнулась, - ладно, объясняю на пальцах. Когда ты заказываешь уборку дома, тебя интересует, чтобы за определенную плату там навели чистоту и тебе по фигу, кто конкретно это сделает. Теперь прикинь, если ты заказал, кто будет делать, но не определил, что именно делать и почем. Ты вернулся домой и видишь: чистота так себе, зато книги на полках и картинки на стенах другие, чем были, ящик стола вскрыт, часть писем выброшена, а вместо халата в ванной висит пижама в клеточку. Стоимость всех этих художеств включена в счет и внизу приписка: мы решили, что так будет лучше.
- Это почему еще?
- Это потому, что у тебя похозяйничало государство. Государство – это каста, которая предписывает обществу какие угодно законы и взимает с людей какие угодно подати. Восточная деспотия делает это открыто, а западная демократия это маскирует с помощью выборов, но суть одна и та же. Государство может заставить тебя отчитываться обо всех доходах и платить в бюджет любую долю от них. Государство может навязать тебе такие правила бизнеса, что ты останешься нищим. Государство может оштрафовать тебя и твою подружку за то, что вы пьете вино и спите вместе без специального разрешения.
- То есть, государство может делать с людьми вообще что угодно?
- Йо! Собирается человек 500 из этой касты, штампуют специальный закон – и все.
- Но есть же выборы. Почему не избрать вместо этой касты других людей?
Джелла ответила характерным жестом, хлопнув ладонью левой руки по сгибу локтя правой, после чего пояснила:
- У тебя ни черта не выйдет. Каста пронизывает все структуры управления и все каналы массовой информации. Выборы устроены так, что шансы есть только у членов касты. Я лично знаю только один проверенный способ это изменить.
- Алюминиевая революция?
- Она самая.
- То есть, - сказал репортер, - смысл алюминиевой революции был в том, чтобы никто за людей не решал, как для них будет лучше?
- Ага. А кто пробует решать - тому расстрел или депортация, смотря по обстоятельствам.
- Понял. Кажется, мы добрались до сути дела, а?
- Йо, - Джелла энергично кивнула.
- В таком случае, помоги разрешить одну дилемму о правах граждан. Граждане ведь могут прибегнуть к уличным акциям, если нарушены их права?
- Запросто, - подтвердила она.
- Вот, - продолжал Секар, - группа граждан выходит на улицу с требованием прекратить их дискриминацию по религиозным и моральным убеждениям. Что здесь неправильно?
- Уточни их требования. Что написано на транспарантах?
- Кажется так: Прекратить унижение веры. Долой культ разврата.
- Ну и при чем тут дискриминация? - спросила Джелла, - если им не нравится, как кто-то отзывается об их вере, то это их проблемы, а разврат вообще безразличен для Хартии.
- Но в их заявлении пояснялось, что они подвергаются унижению, как социальная группа.
- Бред, - отрезала она, - объектом дискриминации могут быть только конкретные люди. Никто из этих типов не был лично ограничен в правах по сравнению с другими людьми.
- Это точно? – спросил репортер.
- Абсолютно. Ни одна социальная анкета даже не содержит графы «религия». Это такой же приватный вопрос, как пищеварение.
- Кстати о пищеварении, - сказал он, - как быть, например, со школьными занятиями?
- Ты о чем?
- Об уроках биологии человека. В ряде религий это считается неприемлемым.
Джелла презрительно фыркнула.
- Бро, этот вопрос разъяснен 8 лет назад в деле Оскар. Согласно Хартии, школа служит, чтобы давать молодежи актуальные навыки и знания о природе, человеке и обществе. Для этого нужно показать свойства человеческого тела. Если в какой-то религии табу на это…
- То что делать представителям такой религии? – перебил Секар.
- Это - их проблемы. Может, у кого-то таблица умножения считается непристойной.
- Но, согласись, это означает религиозную дискриминацию.
- Нет. Если у человека в аттестате прочерки, он в худших условиях не из-за религии, а из-за отсутствия знаний. Семья Оскар ссылалась на практику стран, где не преподают то, что считается недопустимым в их религии, но суд разъяснил, что это противоречит Хартии.
- Почему?
- Потому, - сказала Джелла, - что они требовали не увеличения своих прав, а уменьшения прав остальных школьников. Они хотели не получить что-то себе, а только отнять что-то у других. Заведомо деструктивное требование. Врубаешься?
Секар почесал в затылке.
- Не уверен. А можно обратный пример на ту же тему?
- Легко. Китайцы и школьные бассейны. Когда мы подписали с Китаем договор о дружбе, в Меганезию приехало полмиллиона семей. Вдруг сюрприз: большинство их детей не умеют плавать, а ведь здесь океан для детей - это… Ну, понимаешь.
- Еще бы! – согласился репортер, - ни один школьный пикник без этого не обходится.
- Китайцы учредили родительские комитеты и забросали всех жалобами, - продолжала она, - почему на физкультуре не учат плавать? Соблюдайте Хартию! Раньше это никому в голову не приходило, обычно здесь дети учатся плавать раньше, чем ходить, а тут - факт налицо. Плавание - актуальный навык, и школа обязана этому учить.
- Выходит, эти бассейны появились из-за китайских иммигрантов?
- Выходит, так.
- То есть, - резюмировал Секар, - они требовали что-то для себя, и это конструктивно?
- Йо!
- Понял. Теперь давай я расскажу по-своему, а ты поправишь.
- Валяй, - согласилась она, отхлебывая саке.
7. Порядок - для человека, а не человек - для порядка
Репортер последовал ее примеру, после чего выдал:
- Приходит сын с митинга коммунистов. Отец спрашивает: чего они хотят? Сын отвечает: чтоб не было богатых. Отец удивился: а почему они не хотят, чтоб не было бедных?
- Ну… - задумчиво протянула Джелла, - Да, вроде того. Идефикс о порядке ради порядка.
- Этого я уже не понял, - признался он.
- Это элементарно, Малик! Взять те же школьные бассейны. Комитет «Наша семья» потребовал не пускать туда на переменах. Подросткам не охота возиться с мокрыми тряпками и многие купаются голыми. Комитет утверждал, что это аморально, а права человека должны быть ограничены справедливыми требованиями морали. Суд ответил, что если и есть такое требование морали, то оно несправедливо.
- А как определили справедливо или нет?
- Суд взял тезис Платона: справедливость – это такой порядок, при котором каждый человек в полной мере реализует данные ему от природы способности.
- Порядок - для человека, а не человек - для порядка? – уточнил Секар.
Джелла хлопнула в ладоши в знак одобрения.
- Йо! Любая другая трактовка противоречила бы Хартии.
- Ясно, - кивнул Секар, - Еще вопрос. Ты ведь ведешь дело о халатности полиции?
- Да, и что?
- Я, конечно, понимаю, что до решения суда…
- Фигня, - перебила она, - свое личное мнение я могу сообщать прессе. Готов?
- Конечно. Я весь внимание.
- Значит, так. В идеале беспорядки должны пресекаться мгновенно, но идеал – это более дорогое удовольствие, чем фонды полиции. Полиция должна устранять обычные угрозы для граждан и сообщать о необычных фактах социальной напряженности. Она сообщала о риске беспорядков вокруг «Детей троглодитов». Все могли принять меры, но этого не сделал никто. 7 объектов были разгромлены за 10 минут, а потом группа экстремального реагирования пресекла погромы. 10 минут для них нормативное время по контракту.
- Но на площади Ганди, где шел митинг против «Детей троглодитов» находились трое полицейских, - заметил репортер, - они обязаны были…
- Что обязаны? – перебила Джелла, - стрелять по толпе? А результат представляешь?
- Но «экстремалы» же открыли огонь сразу.
- На то они и экстремалы. Их учат, как и в кого стрелять при массовых беспорядках. Как ты думаешь, почему все обошлось минимальными жертвами?
Секар задумался на несколько секунд и спросил:
- Ты хочешь сказать, что если бы те трое полицейских открыли огонь…
- Была бы мясорубка, - снова перебила Джелла, - одна неприцельная очередь из автомата по плотной толпе это несколько убитых или тяжело раненых. А была бы не одна.
- То есть, полиция действовала правильно?
- Скажем так, удовлетворительно. Конечно, задним числом можно много чего придумать, но никто не ожидал, что эти психи решатся на погромы. Ведь во время «свиного бума» всем дали понять: тут не Европа, тут с фанатиками не церемонятся.
- А что будет с убытками? – спросил Секар.
- Вероятно, мы, взыщем с полиции стоимость поврежденного имущества. В конце концов, у них на это есть страховка. Но я буду против взыскания упущенной выгоды от потери клиентов. Скандалы действуют как реклама. Клубы уже увеличили свою клиентуру.
- Логика понятна, - сказал он, - и еще вопрос о депортации. Джелла, а по какому принципу были высланы именно эти 19 человек? Мировое общественное мнение считает, что имели место репрессии по идеологическим мотивам.
- Это чушь, бро. Они подстрекали против общественной безопасности и Хартии.
- Каким образом?
- Так, как это обычно делается. Например, пастор, который кричал в мегафон...
- Джереми Вудброк, - подсказал он.
- Да, Вудброк. На видеозаписи есть, как он призывает поджигать и громить. После этого был разбит стеклянный фасад кинотеатра, а внутрь брошены бутыли с бензином.
- Он утверждает, что просто читал из библии, - заметил Секар, - и я проверял, это - правда. Глава 7 книги Второзаконие: «поступите с ними так: жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, и рощи их вырубите, и истуканов их сожгите огнем».
Джелла презрительно фыркнула:
- Свинья грязи найдет. Хоть в библии, хоть в букваре. Суду плевать, откуда он читал.
- Но для кого-то библия – священная книга, в которой верно каждое слово.
- Эти их проблемы.
- Это их право, - возразил репортер, - свобода религии есть в Хартии.
- Свобода религии не означает свободу творить на улице все, что написано в какой-нибудь священной книге, - отрезала она, - чувствуешь разницу?
- Это относится к Вудброку, - сказал Секар, - но другие представители Всемирного совета церквей в уличных беспорядках не замечены. А правозащитники из Комитета-48…
- Понятно, - перебила Джелла, - сейчас…
Она наклонилась, вытащила из-под столика спортивную сумку и стала в ней рыться. Некоторое время мелькали разные предметы, как-то: теннисная ракетка, форменное кепи ВВС Меганезии, журнал «подводная охота», мобильный телефон, маска для дайвинга… Наконец в ее руках оказался электронный блокнот.
- Вот, нашла! И почему у меня вечно такой бардак?
- Говорят, беспорядок в сумочке – признак женственности, - ляпнул Секар.
- Да? Ну, тогда не обидно. Окей, начнем с Всемирного совета церквей. Они издали заявление «Вера и Право», где дословно говорится: «Так называемая Великая Хартия защищает право на грех, а грех не должен иметь защиты, с ним нужно бороться и искоренять его. Свидетельство веры требует дел. Общество должно быть очищено от таких законов, которые оправдывают безнравственность, отдавая веру и мораль на поругание». Дальше – подписи. Это публичный призыв к уничтожению Хартии, такое карается высшей мерой гуманитарной самозащиты.
- Они говорят, что их репрессировали за веру, - вставил репортер, - и ссылаются на опыт других стран, где их не преследуют за критику морального релятивизма.
- Нет проблем, - спокойно ответила Джелла, - мы их и выслали в другие страны. Теперь о правозащитниках. Здесь сложнее. Больной вопрос о семейных правах.
Секар кивнул, не отрываясь от клавиатуры.
- Сен Влков уже говорил мне. Ограничение прав семьи на выбор воспитания детей?
- Йо! - сказала она, - если на пальцах: конфликт прав ребенка с правами родителей. Родители хотят воспитать его по таким-то традициям, но тогда он окажется в жопе, потому что современное общество устроено не по традициям.
- Это очевидно, - согласился репортер.
- Не очень-то. Правозащитный Комитет-48 давил на то, что правительство обязано искать компромисс. А в Хартии сказано, что это, во-первых, не в компетенции правительства, а во-вторых, это вообще не компромиссный вопрос, права ребенка приоритетны.
- В Хартии так написано?
- Там написано: «Любой человек с момента рождения находится под безусловной защитой правительства, обеспечивающего базисные права каждого жителя страны».
- Но у родителей тоже есть права, - заметил Секар, - это ведь их ребенок.
- В Хартии сказано: «ни один человек не имеет никаких прав на другого человека, кроме случая принудительных гражданских ограничений и компенсаций».
- То есть, ты хочешь сказать, что мой ребенок – это как бы и не мой ребенок?
- Твой. Но не в том смысле, как твоя табуретка. Своей табуретке ты вправе отпилить ножку, а своему ребенку…
- Бррр… Джелла, ну у тебя и примеры, однако…
- Это для доходчивости, - пояснила она, - воспитание в традициях, скажем, пуританства или парсизма – это увечье. Оно объективно лишает человека возможности нормально общаться со сверстниками, получить полноценное образование, участвовать в социально-культурной жизни, найти достойную работу. Дети – не собственность родителей, а люди. Они под защитой правительства. Правительство обязано вмешаться в дела семьи, если это необходимо для защиты прав личности, так говорит Хартия.
- Но… - попытался вставить репортер.
Джелла остановила его предостерегающим жестом.
- Не перебивай, Малик. Да, правительство действует жестко, зато у нас практически нет насилия в семье. Гуманитарные организации даже подозревали нас в обмане и собирали независимую статистику. Потом признали: да, здесь мы опережаем весь цивилизованный мир с огромным отрывом. Дальше нас заподозрили в чрезмерном давления правительства на семью, но оказалось, что и этого у нас намного меньше, чем в других странах. Наконец, нас обвинили в тотальном подавлении культурных общин. В ответ координатор Накамура опубликовал коммюнике правительства, из которого я зачитаю кусочек.
Она потыкала в свой электронный блокнот:
- Ага, это: «Хартия признает субъектом прав только человека. Если какая-то группа людей желает заявить о своих коллективных правах - она создает корпорацию, представляющую лишь тех, кто в нее вступил, и лишь по вопросам, которые он ей делегировал. Этническая или религиозная принадлежность не есть принадлежность к корпорации. Это значит, что никто не может заявлять о правах этноса или религии и выступать от имени всех лиц, к ним принадлежащих. Заявления такого рода будут игнорироваться правительством». Все.
Верховный суд признал коммюнике соответствующим Хартии и контракту правительства.
Секар покачал головой:
- Вот уж действительно жестко.
- Йо! - согласилась Джелла, - но подход себя оправдал. Правительство открыто наплевало на требования, исходящие, якобы, от всех индусов, всех христиан или всех европейцев, и оказалось, что так называемые «все» - это кучка политических аферистов. Их взгляды не разделяются большинством культурной общины. Все здорово упростилось. Взять хотя бы случай с папской энцикликой о евгенике.
- Да, сен Влков упоминал об этом.
Джелла кивнула и продолжала:
- Потом от иллюзий про «всех» избавилось и большинство индивидов, принадлежащих к культурным общинам. Есть исследования поля мнений. Подростки все чаще говорят об общей меганезийской культуре, в которой есть вклад европейцев и африканцев, китайцев и индусов, всей уймы этносов, культур и религий, которые тут перемешались за 200 лет.
- Да, наверное, - согласился Секар, - когда я ляпнул про отдельную культуру аборигенов, младший Влков глянул на меня, как на дебила, и обругал на языке утафоа.
- А чего ты ждал? - спросила Джелла, - еще скажи, что сонеты Шекспира это отдельная культура британцев.
- Ты меня запутала, - сказал он, - то говоришь, что культура у нас не защищена вообще, то наоборот, что она защищена лучше, чем где-либо.
- Да какая, ерш ей в дюзы, защита! – взорвалась она, - культура это жизнь общества, она неотделима от общества. Пока общество живо, с культурой ничего не может случиться! Попробуй, тронь культуру - общество тут же снесет тебе башню.
- Зачем тогда придумали акты о защите культурных прав? – спросил репортер.
- Затем, что некоторые государства недовольны той культурой, которую общество создает и потребляет естественным путем. Ты посмотри, что защищается под видом культуры! Не Гомер, не Шекспир, и даже не Микки Маус.
- А действительно, что защищается?
- Вот это правильный вопрос, бро, - одобрила Джелла, - защищается то, что обществу на фиг не нужно, зато нужно типам, которые говорят «за всех». Мы эту проблему решили жестко, а западные политики спасовали перед кучкой аферистов и психически увечным отребьем. Струсили и пытаются выкрутиться через толерантность. Мол, давайте будем делать вид, что не замечаем их психических увечий. Во избежание конфликтов, будем во всем потакать этим уродам. Будем избегать того, что может их обидеть. Неизбежный результат: нормальным людям приходится вести себя так, будто они тоже изувечены. Толерантное общество строится под уродов. Норма объявляется увечьем, а уродство - социальной нормой. Знаешь, бро, в чем причина скандала вокруг «детей троглодитов»?
- Не уверен. Скажи лучше сама.
- Ладно, скажу. Там, - Джелла махнула рукой на закат, - уроды привыкли, что в гуманном постиндустриальном обществе все под них строятся. Ни один сраный фундаменталист не стал бы так выпендриваться во Вьетнаме. Там марксистская индустриальная технократия, там за это… - она прицелилась указательным пальцем в лоб собеседнику, - пиф-паф и все. А у нас они рассчитывали всех построить под себя. Размечтались…
- А при чем тут Комитет-48? - спросил он.
- При том. Они напечатали отчет: в Хартии 16 противоречий с актами ООН о семейных и культурных правах, и предложили Генеральной ассамблее проект экономических санкций против Меганезии до ликвидации этих противоречий. Не будь проекта – их не привлекли бы к суду, у нас свобода слова. А тут - публичный призыв к уничтожению Хартии.
- И что, этот проект может пройти?
Джелла задумчиво подвигала чашечку по столу.
- Черт его знает, я тут не спец. Но, по-моему, у них пороху не хватит.
- Понятно. А на несколько вопросов о себе можешь ответить.
- Легко. Что интересует?
- В общих чертах - семья, хобби, религия.
- Смотря что называть семьей. Как минимум, это я и мой трехлетний сын. Но, поскольку я девушка мобильная, он много времени проводит у мамы и ее третьего мужа, либо у папы и его второй жены, либо у моего экс-бойфренда, его технического папы. Правда Энди (это парень с которым я в основном живу), предпочитает, чтобы мы сами больше занимались сыном. Он в чем-то прав, ведь если мы заведем еще ребенка (а почему бы нет?), то опыт…
- Стоп, стоп, - Секар беспомощно поднял руки, - я запутался.
- Ничего удивительного, я сама иногда путаюсь.
- Гм… Можно я напишу так: живет в большой семье, воспитывает сына?
- Нормально, - согласилась она, - что там еще? Хобби – дайвинг. Религия – католицизм.
- Католицизм? – удивился репортер, - ты верующая католичка?
- А что такого? В конце концов, почему бы там, - Джелла ткнула пальцем вверх, - не быть кому-нибудь, кто сотворил эту прикольную вселенную.
- Да нет, просто ты… Скажем, так, не очень похожа...
- Фигня. Католическая церковь учит, что ему, - она снова ткнула пальцем вверх, - это все равно. У него с чувством юмора все в порядке.
- Католическая церковь так учит? – переспросил он, - Никогда бы не подумал. Ах да, вы же отделились от Ватикана.
- Точнее, мы их выгнали отсюда на фиг. Наш консультант, доктор теологии из Оксфорда, научно доказал, что римские папы – самозванцы, и написал хороший понятный катехизис на 5000 знаков. Его удобно читать на мобильнике или элноте, - Джелла постучала ногтем по электронному блокноту, - им пользуются не только здесь, но и в Южной Америке, Индии и Австралии. На сайте нашего епископства можно скачать текст и аудиофайл.
- Непременно почитаю, - сказал репортер, - или послушаю.
8. Эрнандо Торрес, координатор правительства.
В редакции «Pacific social news» был привычный аврал, сопровождающий доводку утреннего номера. Шеф отдела политических новостей, пробурчав что-то вроде «тебя за смертью посылать», выхватил у Секара из рук флеш-карту и папку с бумажными копиями, после чего нырнул в лифт и унесся на этаж, где шла верстка.
- Ни тебе «привет», ни тебе «как дела», - буркнул Секар в пространство.
Часы показывали четверть пятого. Значит, Хелена уже давно спит без задних ног, и торопиться домой не имеет смысла. Придя к этому умозаключению, он решил зайти на часок в кафе, узнать свежие новости и поболтать с коллегами. Собственно, так делала почти вся горячая смена, так что в кафе уже болталось полдюжины человек. Услышав громкие хлопки, топанье и свист, Секар подумал было, что народ смотрит футбол. Оказалось – ничего подобного. В телевизоре наблюдался круглый стол под эмблемой ABC-online, и дело там, судя по жестикуляции участников, шло к точке кипения.
В кафе эмоции тоже били через край, и в центре бузы находилась Инаори Атаироа из отдела программного обеспечения. Одета она была по обыкновению в линялые джинсовые шорты и ослепительно-белую рубашку с короткими рукавами. Рубашка была расстегнута и завязана узлом примерно в районе пупа, так что можно было описать фигуру девушки практически полностью. Но только весь фокус был не в фигуре, а в той неуловимой пластике, которой отличаются утафоа (а что Инаори относилась именно к этой расе, было видно за километр). Как правило, вокруг нее увивались пять-шесть мужчин, но сейчас, под утро, их оставалось всего двое.
Один: вечно улыбающийся Эрнст Оквуд, инженер-электрик, умудрявшийся носить рабочий комбинезон так, будто это фрачная пара за 5 тысяч фунтов. Он переселился в Меганезию сравнительно недавно, по его собственным словам: «потому, что здесь гораздо веселее, чем в Глазго». Видимо, это и впрямь было так, поскольку последние два года на родине он провел в зарешеченном помещении из-за того, что поработал с сигнализацией одного банковского офиса тем способом, который по законам Соединенного Королевства называется «соучастие в краже со взломом». Попался он чисто случайно, так что теперь его квалификация ни у кого сомнений не вызывала.
Другой: рослый, атлетического сложения сикх (не путать с индусом, иначе он обидится), с обманчиво-мечтательным выражением лица. Звали его Лал Синг, и в прошлой жизни он был лейтенантом корпуса быстрого реагирования флота Меганезии. 2 года назад, во время операции в эмирате Эль-Шана, осколок мины, попавший в колено, поставил жирный крест на его армейской карьере. Он мог бы жить на страховую пенсию, но это ему было скучно. Он попробовал работать в полиции. Ему и там было скучно, и возможно, из-за этого, написанные им протоколы оказывались похожи на литературные миниатюры. Вскоре, с подачи коллег, он попытал счастья в журналистском конкурсе и попал на должность военного обозревателя «Pacific social news».
В данный момент эти трое создавали столько шума, что заглушали динамики, и понять смысл происходящего на экране было решительно невозможно.
Парочка за столиком в центре кафе, наоборот, внешнюю политику игнорировала из принципа. Они играли в стоклеточные шашки, считая это занятие гораздо более осмысленным, чем любой теледиспут. Во всем, кроме этого общего мнения, парочка являла собой предельный контраст. Викскьеф Энгварстром, репортер криминальной хроники, был типичный норвежец, светловолосый, сероглазый, метра под два ростом. Джой Ше из отдела новостей науки, наоборот была миниатюрная и с совершенно неопределенным этническим типом. Ее можно было с равным успехом принять за малайку, китаянку, испанку, латиноамериканку или уроженку Северной Африки. Знание пяти языков и природный талант к самому бесшабашному флирту, позволял ей втереться в доверие к кому угодно, а два высших образования – физика и филология – давали возможность эффективно распорядится практически любой полученной информацией.
За столиком в углу сидел Чжан Чжан – вот к нему-то Секар и направился, по опыту зная, что у этого китайского дядьки есть замечательное свойство: всегда слышать все, что происходит и толково излагать суть любого дела. Был он не вполне определенного возраста, где-то между 50 и 60. В его биографии вообще все было неопределенное. Он прибыл в Меганезию (точнее - еще в британскую Океанию) года за 2 до Алюминиевой революции, как говорят, по идейным соображениям, принял непосредственное участие в минной войне против колониальной администрации острова Тинтунг, а затем был старшиной наемников при подавлении путча батакских националистов. Впрочем, это все были слухи, а сам он на вопросы о своем прошлом отвечал многозначительными цитатами из Лао Цзы («Тот, кто много говорит – часто терпит неудачу» или «Кто знает – не говорит .кто говорит – не знает»). Сейчас он возглавлял отдел экологии, но советоваться к нему ходили со всех этажей и по всем вопросам – от курсов акций до средств лечения кошек.
- Шумят, - констатировал Чжан, улыбнулся и налил коллеге полчашки цветочного чая.
- Да уж… - согласился Секар, - а что там?
Китаец пожал плечами.
- Такая женщина.
Ясно, что он говорил об Атаироа, которая, как типичная молодая островитянка, могла с пол-оборота завести любое количество мужчин, оказавшихся в радиусе 7 футов от нее.
- Я имею в виду: что показывают? – уточнил Секар свой вопрос.
- Координатор Торрес в Монреале отбивается от стаи псов, - лаконично ответил Чжан.
- Давно?
- 27 минут приблизительно.
- Ах вот как… и сильно ли его покусали?
- Не очень. Они глупые. Мешают друг другу.
- А зачем тот нервный дедушка в канареечном галстуке трясет авторучкой?
- Это какой-то юрист из Сорбонны, - проинформировал китаец, - думаю, это у него такая манера публичных выступлений. Он доказывает, что существующая в Меганезии система равного социального землевладения возникла нецивилизованным путем.
- У него получается?
Чжан улыбнулся и отрицательно покачал головой
- Он споткнулся на вопросе об основаниях прав частной собственности на здешние земли. Стал выводить эти права из объявления трансмалайских островов владением британской короны и их передачи ост-индской компании, но забыл, что здесь уже тысячу лет жили утафоа. Торрес разъяснил, что алюминиевая революция восстановила законы утафоа о равном праве всех жителей на земельные угодья и промысловые воды.
- Судя по реакции профессора, в Сорбонне этому не учат, - заметил Секар.
Эрнандо Торресу, было около 50. Подвижный, смуглый, среднего роста с аккуратным брюшком, координатор был одет весьма неофициально. Свободные серые брюки, яркая пестрая рубашка-гавайка и завязанный на ковбойский манер шейный платок в виде меганезийского флага – черно-бело-желтый трилистник на лазурном поле. По мысли революционных символистов, это обозначало союз трех рас, населяющих атоллы, но меганезийцы, не будучи склонны к пафосу, именовали это просто «наш пропеллер».
Наметанным репортерским глазом Малик Секар тут же определил: Торрес не стремится к победе в диспуте, его вообще не интересуют оппоненты, он «работает на камеру», т.е. следит за тем, чтобы произвести впечатление на зрителей, используя оппонентов, как фон для своего выступления.
Тем временем, шумное трио несколько угомонилось, и стало слышно, как Торрес говорит:
«… несколько теряюсь. То ли мне отвечать тем, кто обвиняет правительство Меганезии в экономическом анархизме, то ли, наоборот, тем, кто утверждает, что мы замордовали предпринимателей тотальным регулированием и надругались над правом собственности. Может быть, ведущий мне подскажет, с чего начать…».
Ведущий поерзал в кресле, улыбнулся в 32 фарфоровых зуба и ответил:
«Знаете, мистер Торрес, такое фарисейство не ново, его придумал еще Геббельс. То есть лавочники свободно торгуют пивом, а вот земля и недра принадлежат германской нации, которая превыше всего, то есть Рейху, потому что Рейх представляет нацию…».
«Минуточку, - перебил координатор, - в Меганезии нет никого рейха, а то, что вы назвали, у нас принадлежит нации конкретно и без посредников».
«Коммунисты в России тоже так говорили, - выкрикнул кто-то с места, - мол, у нас все народное, и даже любая кухарка может управлять государством. А на деле народ был нищ и бесправен, все принадлежало единственной разрешенной партии».
«Должен признаться, - Торрес развел руками, - что в Меганезии ни кухарка, ни кто-либо другой, не может управлять государством, и никакой партии ничего принадлежать не может. И государство и партии запрещены Великой Хартией. Так что земля, недра и акватория принадлежат гражданам непосредственно. Каждому жителю принадлежит равная доля, которой он может пользоваться сам или передать в пользование другому».
«Пустые слова! – крикнул тот же оратор, - как это непосредственно? Кухарка может продать мне кусок меганезийской акватории?»
«Продать не может, я уже это объяснял. А сдать в аренду на срок до 5 лет – пожалуйста. Для этого ей достаточно заключить с вами договор и направить копию в фонд экономики и природы. Так, я сдаю свою долю акватории фирме Snailbot, и имею хорошие дивиденды, Это некоторый риск потери доходов, но при хорошем раскладе я получаю на 25% больше, чем в фонде. Если вы предложите еще больше – я готов заключить договор с вами и…».
Конец фразы координатора потонул в гвалте снова расшалившегося трио. Секар подумал, что азарта у ребят не меньше, чем на футболе – по крайней мере, если оценивать азарт по уровню производимого шума. Когда они, наконец, угомонились, вопрос Торресу задавал некто, похожий на профессора из викторианской эпохи:
«… Развиваю свое собственное частное предприятие, - говорил он, - как вдруг ко мне приходят социальные наблюдатели и говорят: отдавай нам половину акций. Если это не грабеж – то что тогда грабеж?»
«Грабеж, - возразил Торрес, - это когда отбирают нечто, не давая взамен ничего. Так, налоги в западных странах - это грабеж. А когда ваши акции обменивают на паи любого инвестиционного фонда по вашему выбору – это антимонопольная политика. Общество принимает превентивные меры против экономического насилия со стороны частных лиц. Это есть в любой стране, просто в Меганезии эта политика реализуется честно и открыто. Имеете что-то возразить?».
«Конечно, имею! Еще бы! – ехидно сказал профессор, - антимонопольные органы лишь контролируют предпринимателя, чтобы он не создавал искусственного дефицита, монопольного завышения цен и не совершал тому подобных злоупотреблений. А ваши наблюдатели отбирают у людей собственность, принудительно меняя ее на что-то».
«Вы создаете словесную путаницу, - ответил координатор, - право собственности это возможность распоряжаться имуществом по своему выбору независимо от воли третьих лиц, любым способом, физически не опасным для окружающих. Если у меня за спиной стоит чиновник, который указывает мне, как я должен распоряжаться – то, значит, я уже не собственник, а болван в преферансе, моими картами ходит другой игрок».
«Надо же, - фыркнул его оппонент, - Что ж тогда крупные бизнесмены не возмущаются?»
«Элементарно, - Торрес улыбнулся, - чиновника ведь можно подкупить, и тогда болваном окажется уже все общество. Именно так и происходит в большинстве развитых стран».
«Вы думаете, у нас не борются с коррупцией?» - возмутился профессор.
«Я не думаю, я знаю. У вас не запрещено лоббирование. Крупные компании не просто так делают огромные пожертвования в кассы политических партий. Инвестиции во власть - это очень выгодное вложение денег. Как говорят русские «кто девушку ужинает, тот ее и танцует». Вашу якобы демократическую власть танцуют спонсоры ваших политиков».
«А в Меганезии, хотите сказать, кандидаты в парламент оплачивают избирательную компанию из своего кармана?»
Торрес снова улыбнулся: «Вы просто не в курсе. В Меганезии нет парламента»
«Нет парламента? То есть, как нет?»
«Никак нет», - любезно пояснил координатор.
9. Короткий диспут о политэкономии.
Инаори, Эрнст и Лал хором заржали, так что начало выступления следующего оратора – вальяжного господина в дорогом костюме - было невозможно расслышать.
«… несправедливость. С простого рабочего сдирают столько же налогов, сколько с миллионера».
«В Меганезии нет налогов, - мягко напомнил Торрес, - есть взносы на производство общественных благ. Они зависят не от того, сколько у человека денег, а от того, сколько он потребляет этих благ. Обычно миллионер платит много больше, чем рабочий, но не потому, что у него больше доход, а потому, что у него больше объектов, обслуживаемых полицией, экологической службой, службой чрезвычайных ситуаций и т.д.»
Вальяжный господин погрозил пальцем: «Не заговаривайте нам зубы! У вас живет Хен Туан, один из самых модных архитекторов мира. Он получает 4 миллиона фунтов в год, а его семья платит налог всего 10 тысяч. Столько же, сколько семья разнорабочего».
«У вас неточная информация. Взносы семьи среднего разнорабочего примерно 12 тысяч фунтов, поскольку у нее около 150 квадратных метров жилья, два автокара и катер. Семья доктора Туана платит меньше, потому что у них обычное жилье, но из транспорта - только мотороллер. Офиса у доктора Туана нет, он работает дома, и это его дело, не правда ли?»
Тут вмешался ведущий. Снова улыбнувшись во все 32 зуба, он спросил:
«Мистер Торрес, а вы не находите несколько несправедливым, что богатый архитектор платит от заработка 0,25 процента налогов, а бедный рабочий – 30 процентов?»
«Не нахожу. В вашей стране рабочий платит 70 процентов, вот это несправедливо».
Улыбка ведущего стала еще шире.
«Вы что-то путаете. У нас подоходный налог работника всего 16 процентов»
«Я ничего не путаю, - сухо возразил координатор, - я просуммировал его подоходный налог и его долю в сумме корпоративных налогов».
«Не понимаю вашей логики. При чем тут налоги с корпорации?»
«Логика элементарная. Вы знаете, что такое «прибавочная стоимость»? Корпоративные налоги выплачиваются за счет прибавочной стоимости, то есть - за счет труда работника».
«Вы – марксист?» - спросил ведущий.
«Обязательно быть марксистом, чтобы понимать, что товары производятся работниками, а не возникают по мановению волшебной палочки дирекции»? – поинтересовался Торрес.
«Вы уходите от ответа, - заявил вальяжный господин, - четверть процента и тридцать».
«Меня отвлекли. Теперь отвечу вам. Когда вы обедаете в ресторане, когда ремонтируют ваше авто, когда вы снимаете апартаменты в отеле – вы платите за обслуживание. Вам приносят счет в деньгах, а не в процентах от вашего годового дохода, не так ли?».
«Вы опять уходите…»
«Ничего подобного, - перебил координатор, - я отвечаю по существу. Вы не находите несправедливым, что обед в ресторане обойдется уборщице в такую же сумму, как вам, хотя одна булавка с вашего галстука стоит больше ее годовой зарплаты?»
В кафе раздался дружный рев одобрения – ребята поддерживали координатора так, как если бы он был боксером и отправил соперника в нокаут. Даже Викскьеф и Джой ради такого случая оторвались ненадолго от своих шашек.
- Сочинение хокку развивает ораторское мастерство, - негромко заметил Чжан.
- Вы о чем? – удивился Секар.
- Торрес пишет хорошие хокку, - пояснил китаец, - у него такое серьезное хобби.
Тем временем, в студии ведущий вновь взял слово:
«… Но, допустим, у вашего гражданина просто не хватает денег заплатить налоги… Или взносы, как вы говорите. Что тогда, мистер Торрес? Полиция перестанет его защищать?»
«Почему ему может не хватить денег?» - спросил координатор.
«Не важно. Просто не хватило - и все. Например, у него низкооплачиваемая работа».
Торрес покачал головой: «Никак невозможно. Великая Хартия запрещает условия найма, с окладом менее четырехкратного социального минимума».
«А если корпорация не может платить такой оклад?»
«Значит, ее дирекция - бестолочи. Пусть учатся управлять или ищут другое место для бизнеса. Никакое нормальное предприятие не может быть устроено так, что выручка не покрывает стоимость рабочей силы, то есть обычные жизненные потребности работников и их семей. В Меганезии хватает бизнесменов, умеющих эффективно вести дела».
«А если человек не может найти работу?»
«Тогда он идет в агентство по экономике и проходит переквалификацию. Ему будет выплачиваться стипендия. Сумму издержек по переобучению потом оплатит тот, кто примет его на работу. Это – честная сделка, от нее все выиграют».
«А если он не может работать, если он инвалид?»
«Тогда он получает страховку. Это обычная практика и у нас, и в других странах».
«Да? – с сомнением переспросил ведущий, - а откуда возьмется страховка у ребенка, который остался без родителей».
«Это – вопрос совершенно из другой области», - заметил Торрес
«Ну и что? Разве так не бывает?»
«Бывает. Уточните, вопрос о здоровых детях или о детях-инвалидах?»
«Обо всех, - сказал ведущий, - а также о детях из нищих многодетных семей».
«Тогда отвечаю по порядку. Детей, которые одновременно сироты и инвалиды очень мало и общество содержит их за счет взносов. Это мизерная сумма, никто никогда против нее не возражал. Обычные дети, оставшиеся без родителей расхватываются родственниками и семьями, у которых нет детей или есть всего один ребенок. У нас тут архаичные нравы по сравнению с Западом. Считается, что лучше, когда в семье двое или трое детей, а своих или приемных – не так уж важно. Это решет и проблему детей в нищих семьях».
«Я не понял последней фразы», - заметил ведущий.
«Это элементарно, - ответил координатор, - ребенок изымается из семьи, где его не могут достойно содержать. Далее – то же, что с детьми без родителей».
«То есть, как изымается? – выкрикнула худощавая пожилая женщина, сидящая по другую сторону стола, – по какому праву можно изъять ребенка у матери?»
«Вам хорошо известно, по какому праву, - отрезал Торрес, - судя по вашей табличке, вы представляете лигу защиты семьи. Ваша организация была депортирована из Меганезии за деятельность, несовместимую с Великой Хартией. В постановлении суда написан ответ на ваш вопрос, не так ли?»
«У вас язык не поворачивается повторить этот ответ?» - спросила она.
«Отчего же? Могу и повторить. Согласно Хартии, любой человек с момента рождения находится под защитой правительства, обеспечивающего базисные права. Если те, у кого находится малолетний, не создают условий для реализации этих прав, то малолетний передается другим лицам, готовым гарантировать его благополучие. Любые третьи лица, препятствующие этому, преследуются в порядке гуманитарной самозащиты общества».
«Самозащиты? – возмущенно переспросила женщина, - как бы не так! Это мы защищали права несчастной матери. А полицейские ворвались в ее дом, арестовали ее мужа, вырвали годовалого ребенка из ее рук. Это было бесчеловечно! Это было…»
«… Полностью правомерно, - перебил Торрес, - как и изъятие других двух детей этой женщины, возрастом два с половиной и три с половиной года, которые попрошайничали на пляже. Напоминаю мадам, что речь идет о семье сомалийцев, обитавшей в брошенном строительном вагончике, а не в доме, прошу заметить. Муж принципиально не работал, а жена не могла работать, поскольку была все время или беременной, или кормящей. Они жили мелким воровством, попрошайничеством и копанием в помойках. Оставить детей в такой семье - вот что было бы действительно…».
- О, черт! – воскликнул Лал Синг, - я знаю эту историю! Помните дискотеку на северном берегу, ну, которую держит тот парень, танзаниец с женой?
- Точно, - поддержала Инаори, - я все не могла понять: как это у них был один ребенок, а потом бац и стало четверо. Вот оно значит как…
- Эти могут хоть десяток завести, - подал голос Викскьеф, - у них по выходным половина порта куролесит. Только успевай монеты отгребать, чтоб стойка не треснула.
- Виски у него дрянь, - сообщил Эрнст, - По-моему, это вообще самогонка.
- У него так и написано: «домашнего производства», - пунктуально отметила Джой.
Викскьеф равнодушно пожал плечами:
- Виски, как виски.
Эрнст саркастически хмыкнул:
- Тебе и керосин – виски, оглобля норвежская.
Скандинав смерил его презрительным взглядом:
- Пижон. Много ты понимаешь.
10. Холодная война, пираты и каторжники.
- Ребята, дайте уже послушать! – крикнула Инаори, - там Уоррен Диксон.
- Это кто еще? – спросил Викскьеф.
- Это советник самых серьезных правительств по обе стороны Атлантики.
- Ах, вот как…
«… плохо замаскированный международный разбой, - говорил советник, - по сравнению с которым даже оффшоры выглядят безобидно. Оффшоры устраивают демпинг на рынке налогов и высасывают из развитых стран финансовые ресурсы. Но финансы все равно могут работать только в реальных экономиках, им приходится возвращаться домой. А вы сделали у себя de-facto безналоговую зону для низкоресурсных hi-tech и высасываете самые перспективные технологии производства и самых эффективных разработчиков. Ваша экономика присваивает результаты колоссальных инвестиций развитых стран в науку и образование. Вот откуда фантастический рост вашей экономики и ваше выросшее на пустом месте благополучие. Это - пиратский бизнес. Думаете, это сойдет вам с рук?»
«Как это мило, - произнес Торрес, - Когда в конце прошлого века Запад вывозил мозги из стран восточного блока, это почему-то не называлось пиратством. Ваше правительство говорило о свободе предпринимательства, экономическом соревновании и глобализации. Почему теперь эти красивые слова не звучат? Готтентотская мораль? Если я украл корову, это хорошо, а если у меня украли - это плохо?»
«То есть, вы признаете, что я прав?» - уточнил Диксон.
«Ничего подобного. Наоборот, это вы признаете, что оказались в положении Советского Союза времен холодной войны. Вы проигрываете экономическое соревнование, потому что у вас неэффективное бюрократическое управление, а частная инициатива задавлена налогами и запретами. Ваши политики сегодня только и могут, как Никита Хрущев в прошлом веке, стучать в ООН ботинком по трибуне и кричать, что они нас закопают».
Диксон усмехнулся. «Вы переоцениваете роль всяких задворков в мировой политике».
«Возможно, - сказал Торрес и задумчиво потер кончик носа, - Хотя, знаете, в конце XVI века Нидерланды казались задворками священной империи Габсбургов. Но прошло 50 лет, и Нидерланды стали процветающей республикой, владения которой раскинулись по трем океанам, а задворками оказалась как раз империя. История иногда повторяется».
«А вы уполномочены делать такие заявления? – поинтересовался Диксон, - Или хотите спровоцировать еще один международный скандал в порядке личной инициативы?»
«Заявление? – переспросил координатор, - нет, я просто напомнил кое-что из истории».
«Вы просто пытаетесь использовать это шоу, чтобы сделать рекламу своей стране».
«Конечно. Это одна из моих обязанностей, как сотрудника правительства Меганезии».
«Что ж, - сказал Диксон, - по крайней мере, здесь вы честно ответили на вопрос».
Торрес кивнул. «Честно отвечать на вопросы – это тоже моя обязанность»
Из-за стола поднялся строгий пожилой господин со значком международного бюро по правам человека: «А вы готовы честно признать, что ваше правительство игнорирует все международные гуманитарные акты?».
«Если честно – я просто не знаю всех международных актов на эту тему. Я вообще-то не юрист. Огласите весь список того, что мы, на ваш взгляд, нарушили».
«Начну со способов ведения войны. Они нарушают конвенции 1907, 1929, 1936, 1949, 1977 и 2005 года. Ваши вооруженные силы занимаются диверсиями на гражданских объектах на суше и на море, и террором против мирного населения».
«Впервые слышу о таком безобразии, - ответил Торрес, - можно конкретно?»
«Извольте. Операция ваших вооруженных сил в эмирате Эль-Шана 2 года назад. Убито 17 гражданских лиц, разрушена электростанция, центральный узел водоснабжения столицы, ВПП гражданского аэропорта и две развязки на главной национальной автомагистрали».
«Минуточку. Какие такие гражданские лица были в резиденции шейха Фархада? Если вы имеете в виду его охрану, то она была вооружена…»
«А его жена, пятеро детей, обслуживающий персонал?» - перебил представитель бюро.
Координатор пожал плечами: «Ну, знаете, это все-таки война. Наша армия, по крайней мере, не забрасывала бомбами жилые кварталы, как это принято в военной практике так называемых цивилизованных стран. Никто, кроме непосредственного окружения шейха, физически не пострадал. У жителей, конечно, были неудобства с транспортом, водой и электричеством, но в условиях войны такие вещи неизбежны».
«Но мистер Торрес, объявлять войну, физически уничтожать семьи высших чиновников государства и угрожать тотальным разрушением инфраструктуры страны из-за какого-то незначительного недоразумения с несколькими гражданами …».
«Это не было незначительное недоразумение, - отрезал он, - власти эмирата Эль-Шана захватили гражданский авиалайнер, взяли в заложники группу туристов, среди которых были наши граждане, и игнорировали наше требование вернуть им свободу».
«Но есть же дипломатические методы…»
«Есть Великая Хартия, - перебил Торрес, - Каждый гражданин Меганезии находится под безусловной защитой правительства. Эта защита не зависит ни от какой политики, ни от какой дипломатии, и осуществляется любыми средствами без всякого исключения».
«Не играйте словами! - выкрикнула дама из лиги защиты семьи, - О какой защите граждан может говорить правительство, легализующее рабовладение? Работорговля нарушает все мыслимые цивилизованные нормы!».
«Работорговля? Рабовладение? – переспросил он, - это вы о чем?»
«О вашей практике торговли каторжниками».
«Вы, вероятно, имеете в виду передачу правонарушителей в аренду предприятиям, имеющим жилые комплексы в охраняемом периметре, - сказал Торрес, - И что этим нарушается? Почему общество должно нести расходы по содержанию тюрем?»
«А как на счет надсмотрщиков с кнутами?» - спросила дама.
«На счет надсмотрщиков с кнутами вас дезинформировали», - ответил координатор.
«Но заключенных же принуждают работать, вы этого не будете отрицать?»
«Буду отрицать, потому что это – неправда. У нас принцип информированного согласия. Можно отказаться и сидеть за решеткой в одиночном боксе хоть весь срок. Но это некомфортно. Из примерно 8000 осужденных в стране это выбрали менее 50 человек».
«А каторга - это, по-вашему, комфортно?»
Торрес почесал в затылке: «Там не курорт, но ни одна международная комиссия по правам заключенных не нашла нарушений. По их данным, условия на закрытых предприятиях Меганезии примерно на уровне тюрем Швеции. Питание, быт и медицинское обеспечение практически одинаково. Оборудование спортивных площадок у них лучше, зато у нас гуманнее решен вопрос секса. У нас смешанный контингент, без ограничений на любые добровольные половые контакты. У шведов такого нет».
«Что? Как вы сказали? - Дама густо покраснела, - Вы хотите сказать, что там… на этой вашей каторге… мужчины и женщины могут друг с другом… это же гадко!»
Координатор пожал плечами: «Не понимаю, о чем вы. Суд приговорил их к лишению свободы, а не к лишению половой жизни. По мнению специалистов, принятый у нас порядок способствует исправлению и социализации правонарушителей».
11. Проблема занятий сексом в ошейнике.
- Похоже, тетка спеклась, - сказала Инаори и гаденько хихикнула.
- Да, - согласился Эрнст, - у этой карги и на свободе-то половая жизнь не сложилась.
- Страшная, как термоядерная война, - добавил Лал Синг.
- А вот эта, кстати, ничего. Очень даже, - сообщил Викскьеф
Его реплика относилась к молодой женщине, одетой в стиле «милитари», с табличкой на груди: «Жанна Ронеро. Green world press».
«В докладе бюро по правам человека было сказано, что на ваших заключенных надевают ошейники! Ошейники – на людей. Попробуйте-ка заниматься сексом в ошейнике!»
«Я бы, наверное, и вправду попробовал», - Торрес встал, развязал шейный платок и небрежно бросил его на стол. В студии послышался шум, все взгляды были обращены на шею координатора, которую охватывало полупрозрачное кольцо сантиметра 2 шириной. «Подойдите сюда, мисс Ронеро. Не бойтесь, я вас не съем».
- Зря он старается, - буркнул Лал Синг, - она ему не даст.
- Почем ты знаешь? – возразила Инаори.
- Так видно же…
- Фи! Тоже мне, Зигмунд Фрейд.
«С чего вы взяли, что я боюсь?» - вызывающе ответила Жанна, и, обойдя стол, оказалась на расстоянии вытянутой руки от координатора, «ну, я здесь, и что теперь?»
«Как видите, на мне есть ошейник слежения. Можете его осмотреть и убедиться, что он такой же, как на наших заключенных. Я надел его по требованию службы безопасности, в соответствии с пунктом моего контракта о мерах в обстановке повышенного риска».
«Подумаешь! – фыркнула она, - Вы же в любой момент можете его снять».
«Вряд ли, - возразил Торрес, - разве что я научусь отвинчивать свою голову. Чтобы снять эту штуку нужно 4 часа работы алмазной пилой».
«Или просто знать, где застежка», - язвительно дополнила Жанна.
«На нем нет застежки, мисс Ронеро, это сплошное кольцо, можете проверить»
«А я действительно проверю», - вызывающе сказала она и, протянув руку, начала ощупывать ошейник. В студии стало очень тихо. Через пару минут, журналистка достала из нарукавного кармашка пилку для ногтей и вопросительно посмотрела на координатора.
«Валяйте» - разрешил он.
Как только пилка соприкоснулась с ошейником, в кармане у Торреса зазвонил сотовый телефон. Он извлек трубку, сказал «все нормально, не беспокойтесь», и убрал назад.
Жанна, тем временем, безуспешно пыталась что-нибудь зацепить на ошейнике. При очередной попытке пилка соскользнула с гладкой поверхности и воткнулась на несколько миллиметров в шею координатора.
«О, черт!» - сказала она.
«Вы поосторожней там, - буркнул он, - я живой все-таки». В этот момент у него снова зазвонил сотовый. Он вздохнул и сказал в трубку: «ничего страшного… я же сказал, не беспокойтесь… да, под мою ответственность… хорошо, я это учту. Отбой».
По его шее стекали капельки крови, постепенно образуя на рубашке изрядное красное пятно. Фоторепортеры азартно щелкали своей аппаратурой.
«Мистер Торрес, я вызову врача и полицию», - сказал ведущий.
«Оставьте эти глупости, - недовольно бросил координатор, пристраивая на шею салфетку, взятую со стола, - подумаешь, царапина. Зато очаровательная мисс Ронеро теперь точно попадет на первые полосы. Так, мисс?»
«Извините, - пролепетала Жанна, - я нечаянно. Могу я как-нибудь…».
«Можете, - перебил он, - ужин с бутылочкой красного. Я как раз собирался попробовать местный Vineland. В рекламе пишут, что это вино сделано по древним рецептам викингов. Экзотика. Мы договорились?… Отлично. Тогда давайте продолжать».
Инаори хихикнула и повернулась к Лал Сингу.
- Ну, что, доктор Фрейд?
- Теперь другое дело, - неохотно проворчал он, - кто же знал, что она его ткнет пилкой.
- А может, она специально, - предположила Джой, - мы, женщины, коварные существа.
- Ой! – крикнула Инаори, - смотрите, дядька ну вылитый пингвин!
«… Йонсен, - сказал дядька, похожий на пингвина, - Я… э… из ассоциации морских перевозчиков. Нас интересует вопрос о безопасности судоходства, в связи с… э…»
«Пиратством», - помог ему Торрес.
«Да, верно. Именно так».
«Это проблема, - согласился координатор, - Пиратство существует в этих водах уже более 300 лет. Мы пока не полностью его уничтожили. Но наше правительство предлагает всем судовладельцам устанавливать спутниковую систему поддержки слежения. Фигурально выражаясь, это тот же ошейник, только для корабля. В случае нападения, мы гарантируем прибытие морского штурмовика за четверть часа. Любое пиратское судно уничтожается вместе с экипажем, немедленно и безоговорочно. Пиратам это известно, так что они обходят за 10 миль те суда, которые излучают на частотах нашей системы поддержки».
«Мы это знаем, сэр».
«Вот как? – удивился Торрес, - А что вам мешает заключать договоры с вооруженными силами Меганезии? Цена втрое ниже средней цены страховки груза. В чем проблема?»
«Наше правительство запрещает вступать в отношения с… - Йонсен замялся, - …с организациями вроде ваших вооруженных сил. За это у нас лишают морской лицензии».
«Ах, вот оно что. По-моему, этот запрет пахнет прямым пособничеством пиратству».
«Не знаю, сэр Торрес. Мы просто занимаемся бизнесом. Политика – не наше дело. Я хотел спросить, может быть, получится как-то уладить это дипломатически…».
«Это решается безо всякой дипломатии, - отрезал Торрес, - вам достаточно просто нанять на судно команду, состоящую в меганезийском профсоюзе моряков и не заметить, что они возьмут на борт аппарат поддержки слежения. Все. Остальное – не ваше дело».
«Что, правда? - удивился Йонсен, - а почему мы этого раньше не знали?»
«Вот это уж точно не мой вопрос. Рекомендую вам установить постоянные контакты с нашим правительственным агентством по мореплаванию. Можно - неофициальные, если официально ваши власти вам это запрещают. Мы, в отличие от некоторых правительств, занимаемся делом, а не вставляем палки в колеса бизнесу по политическим мотивам».
«Простите, - нервно заметил ведущий, - у нас время истекает…»
«Правительство установлено, чтобы обеспечить человеку пользование его естественными и неотъемлемыми правами, - продолжал Торрес, - И эти права суть равенство, свобода, безопасность, собственность. Так сказано в революционной французской конституции 1793 года, и в Великой Хартии Меганезии. Мы придерживаемся этих принципов и не отступаем от них никогда, ни при каких условиях, и ни под каким давлением».
«Да, разумеется, - еще более нервно сказал ведущий, - благодарю, мистер Торрес, что вы согласились на эту встречу в студии ABC-online, и надеюсь, что…»
Трио у телевизора разразилось хохотом.
- Обделался, - констатировал Эрнст.
- Точно, - поддержал Лал Синг.
12. Гуманитарная самозащита и хорошая реклама
… Явившись домой в седьмом часу утра, Малик, проспал до полудня. Хелена, конечно давно ушла на работу, оставив записку, прилепленную магнитом к холодильнику.
«Ты это читаешь – значит, уже открыл глазки. Надеюсь, у тебя хватит сил доползти к 5 вечера на пляж у питоновой скалы, там будет вечеринка и все такое. Люблю-целую»
Вместо подписи красовался ярко-лиловый отпечаток губ. Хелена принципиально не пользовалась губной помадой нормального человеческого цвета. Такой вот стиль…
Малик улыбнулся, почесал затылок и привычным движением ткнул две кнопки, включив кофеварку и компьютер – главные инструменты профессионального журналиста. Через минуту робот выбросил на экран свежий топ-лист заголовков статей.
В первой десятке было «интервью с правителем в ошейнике», Green world press. Малик даже присвистнул. Жанна Ронеро мастерски воспользовалась плодами своей небрежности при обращении с пилкой для ногтей. Эпизод с пилкой был представлен на фото. Дальше шел подзаголовок: «Наш бизнес - обслуживать коллективные потребности граждан по твердой смете». (Эрнандо Торрес, координатор правительства Конфедерации Меганезия).
Статья начиналась с инцидента в студии: «….Торрес демонстративно отказался от врача, и, как ни в чем не бывало, продолжал конференцию. Я подумала: он играет парня из народа. Потом, когда мы сидели в маленьком кафе и пили вино, как парочка клерков после работы, и он рассказывал, как попал в правительство, я поняла: это не игра».
Вставка: фото Торреса в кафе - видимо, снятое на сотовый телефон.
«Торрес – предприниматель в сфере туризма, - писала Жанна, - он увлеченно рассказывал о сети небольших отелей, которой он владеет вместе с компаньоном. По его словам, там он приобрел опыт, позволивший ему выиграть социальный конкурс, то есть, процедуру, по которой назначается правительство Меганезии. На вопрос, зачем он к этому стремился, Торрес ответил: это – хорошая бизнес-практика и хорошая реклама. Таков по его словам обычный мотив для участия в конкурсах на выполнение правительственных функций».
Вставка - цветная схема из квадратиков - устройство правительства Меганезии.
«Я задала Торресу 4 вопроса, которые всегда задаю политикам. Ваша самая большая неудача? Самое большое достижение? Самый смешной случай? О чем вы мечтаете?
Вот его ответы:
Неудача: я не убедил меганезийские консорциумы радикально увеличить инвестиции в фундаментальную науку. То увеличение, на которое они пошли, недостаточно. Нам необходима самая динамичная в мире фундаментальная наука, чтобы сохранить наши высокие темпы роста в ядерной энергетике, computer science и робототехнике.
Достижения: я назову два. Первое – глобальная полицейская система наблюдения. Теперь все ключевые участки территории поселений и транспортных магистралей отслеживается наземными и спутниковыми web-камерами. Видео-поток анализируется компьютером. Полиция получает сигнал тревоги через несколько секунд после возникновения любой подозрительной ситуации. Про морскую систему безопасности я уже рассказывал, она была создана предыдущим правительством. Второе – создание VECOM, общедоступной системы дистанционного высшего образования и повышения квалификации. Это дало возможность вдвое увеличить количество студентов – в первую очередь, за счет того, что молодые женщины, обзаводясь ребенком, не выпадают из образовательного процесса».
Вставка: скриншот социальной рекламы: симпатичная женщина с младенцем у монитора ноутбука. Младенец тянется пальчиками к клавиатуре.
На мониторе слова: «Virtual Education Center Of Meganezia. Join now!».
Подпись: «Эй, малыш, ты хочешь стать бакалавром раньше, чем научишься ходить?»
«Самый смешной случай – международное моторалли нудистов. Полиция тормознула их за езду без шлемов. Чтобы решить вопрос, я попросил департамент безопасности выдать им казенные шлемы. Ну не сообразил, что эти шлемы - форменные. Представляете?»
Вставка: скриншот репортажа CNN: по улице города едут двадцать голых раскрашенных байкеров в шлемах с эмблемой Road Police. Подпись: «Nude patrols in Meganezia».
«О чем я мечтаю? Перевернуть туристический бизнес, черт меня возьми! Как? Да очень просто! В Монреале зима, хочется на теплое море. Куда летите? Флорида. А если бы вы были в Европе? Тогда Египет. Весь фокус в цене перелета. Чуть дальше 3000 километров от дома - и перелет уже дороже отеля, да к тому же несколько часов в кресле самолета – удовольствие ниже среднего. Так вот: через два года вы полетите в Меганезию, Вам будет достаточно добраться до любого морского побережья, там катер вывезет вас на 12 миль. Дальше взлет с поверхности моря и через час вы на одном из островов Меганезии. Билет туда и обратно 200 фунтов. Отель без изысков, зато цена всего 30 фунтов в сутки и первая линия от океана - других не держим. Ах да, я забыл: по дороге вы побываете почти что в космосе. Полет в 20 раз быстрее звука на высоте более 60 километров. Это реально!».
Вставка: фото необычного летательного аппарата, подпись: Meganezia Starcraft отменяет расстояния. Европа – космос – атоллы Тихого океана за 50 минут. Подробности на сайте.
«Оказалось, это не просто смелый рекламный трюк, - писала Жанна, - Торрес рассказал историю проекта. Беспилотный перехватчик крылатых ракет был сначала переделан в пилотируемый штурмовик океанской авиации. Затем на его базе создали транспортный самолет для быстрой переброски десантников. А потом Торрес с партнером придумали переделать его в авиалайнер на 20 пассажиров. В какой-то момент я даже забыла, что разговариваю с политиком, а не с бизнесменом. Потом я поняла: в Меганезии вообще нет политической элиты. Нет даже понятия о политической карьере. Нет священной касты государственных деятелей, которую мы у себя привыкли воспринимать, как должное. Человек приходит поработать в правительство на 3 года, а потом возвращается к своему обычному делу. Для него это что-то вроде ответственной стажировки для повышения квалификации в сочетании с возможностью взглянуть на мир шире, посмотреть, чего ты стоишь, и показать умение решать действительно сложные задачи.
Привычный для нас пласт символов, связанных с государством, как со своего рода идолом, в Меганезии исчез из сознания людей. У меганезийцев есть специальное слово «оффи» - его употребляют, говоря о чиновниках или политиках какой-либо страны. Если вы спросите об отношениях Меганезии с Филиппинами - то в ответ услышите много всего о филиппинских обычаях, народной медицине и национальной кухне – но не о политике. Вы спросите об отношениях с филиппинцами – вам расскажут о конкретных этнических филиппинцах, которых много в Меганезии. Вы спросите: а как же каролинский кризис вокруг морской границы? Вам ответят: кризис не с Филиппинами и филиппинцами, а с филиппинскими оффи. Это огромная разница. В меганезийском учебнике истории сказано «1.9.1939 германские оффи послали армию в Польшу» и «20.9.1941 японские оффи послали авиацию бомбить Перл-Харбор». Вы не найдете там, что одна страна напала на другую и захватила ее, или что одна страна освободилась от колониального владычества другой. «В 1950 британские оффи утратили контроль над Индией» - так там написано. Читая этот любопытный учебник, я наткнулась на определение в рамочке:
«Государство – система открытого насилия над народом, осуществляемого в интересах олигархического клана. Олигархический клан – узкая группа людей, силой, подкупом или обманом присвоившая неограниченную политическую власть и осуществляющая ее, якобы, от имени народа. По способу присвоения власти олигархические кланы делятся на:
1. аристократические или феодальные (вооруженный захват власти)
2. плутократические или капиталистические (подкуп толпы)
3. охлократические и теократические (массовый обман)
Плутократические и охлократические режимы часто маскируются под демократические. По законам Конфедерации Меганезия покушение на создание государства, как особо опасное преступление, карается высшей мерой гуманитарной самозащиты».
В поисках смысла этого загадочного словосочетания я полистала учебник и нашла:
«После провозглашения Великой Хартии, т.н. национальная батакская партия (НБП) совершила попытку силой захватить власть и учредить государство. Это выступление было пресечено армией Конвента. 47 лидеров НБП предстали перед верховным судом и были приговорены к высшей мере гуманитарной самозащиты - расстрелу».
После этого я поняла, из-за чего наша официозная пресса так агрессивно настроена против Меганезии. «Отцам отечества» должно быть неуютно при мысли о том, что их привычка выступать от имени нации в один прекрасный день может кончиться для них «высшей мерой гуманитарной самозащиты». Тем более, когда смотришь на нашу вцепившуюся во власть политическую элиту, такая идея не вызывает особого внутреннего протеста.
Конечно, я не так наивна, чтобы верить на слово координатору Торресу и учебнику истории. Некоторые вещи следует проверять на месте. Сейчас у меня в кармане авиабилеты, яркий цветной буклет с фотографиями атоллов и надписью Welcome to Meganezia, и памятка от правительства США: «Меганезия, как страна с экстремистским политическим режимом, признана особо неблагоприятной для туризма. Отправляясь туда, вы подвергаете свою жизнь опасности». Ну, что ж, риск – благородное дело. Читайте мой следующий репортаж – из столицы Меганезии, через три дня».
Под статьей Жанны Ронеро мигал баннер: «самые обсуждаемые темы блогосферы планеты. Меганезия – 2-е место». Малик почесал в затылке и кликнул мышкой.
На экран вывалились первые 10 заголовков с анонсами.
1. Памятка – говно. Месяц назад был в Меганезии. Нет проблем ни с въездом, ни с полицией. Фестивали – отпад. Пляжи, девушки, все дела. Втрое дешевле чем Гавайи.
2. Меганезийцы - фашисты. Вас могут расстрелять прямо на улице без суда. Или продать в рабство на рудники. Запросто. И никто вам не поможет.
3. В прошлом году был на фестивале в Меганезии. Классно! Реально свободная страна! А в Вашингтоне тоже пора кое-кого прислонить к стенке. Да здравствует Великая Хартия!
4. Меганезия - та же Куба, такие же комми, только еще хуже. Они с китайцами уже поделили весь Тихий океан. Этак скоро белому человеку не будет места на планете.
5. Меганезийцы обкрадывают цивилизованный мир, вывозят наши мозги. Они хуже компьютерных пиратов. Почему Запад еще не объединился против них?
6. В Париже задолбали исламисты. Правительство их боится. Полиция ни черта не делает. Почему у нас нет такой хартии, как в Меганезии? Хватит терпеть!
7. Меганезия – сатанинская страна. Рассадник порнографии, проституции, нудизма и незаконного секса. В церквях служат черные мессы. Самое ужасное место на Земле.
8. Я из Эдинбурга. Преподаю в Меганезии высшую математику через интернет. Не знаю, что там с фашизмом, но студенты толковее, чем у нас, и за работу платят больше.
9. Эй, пипл! Через 3 дня в полдень во Франкфурте флэш-моб за меганезийскую великую хартию для Европы. 4000 человек уже вписались. Подробности у меня на сайте.
10. У нас автомастерская, половина дохода уходит на налоги. Уже достало кормить бездельников-мигрантов. Продаем жилье в Стокгольме и покупаем в Меганезии.
…
Малик хмыкнул и отхлебнул глоток уже успевшего остыть кофе.
«Вот ведь жук этот Торрес! – подумал он, - на пустом месте сделал своей лавке такую рекламу за общественный счет. И ведь ни одного пункта контракта не нарушил, что характерно… Купить, что ли, акции Meganezia Starcraft? Чует мое сердце, они теперь здорово вырастут».
© Copyright: Rozoff, 2008
Аннотация:
Как сформировались основные мировые религии. Почему их ранняя история тщательно замалчивается. Что будет если эту историю восстановить.
Крест и Спираль. Кляксы на хрониках.
Любую историю принято с чего-то начинать. Однажды, уже в наше время, в одной очень древней стране, один приезжий задал одному местному аспиранту-историку один вопрос по поводу одного памятника, еще более древнего, чем сама страна. Услышав ответ, человек произнес (очень тихо) одно слово, означающее на одном языке крайнюю степень удовлетворения. Вот так в эпоху всеобщего смешения культур и узнают соотечественников за границей. Как выяснилось, он не был уж совсем соотечественником, просто русский был для него одним из родных языков. Из обычного любопытства я как-то естественным образом включился в разговор. Через час мы втроем сидели в каком-то подозрительном шалмане, попивая вездесущее голландское пиво и обсуждая некоторые "странности" в истории приютившей нас на несколько дней древней страны. Постепенно речь зашла вообще о странностях в истории - откуда они появляются и (что немаловажно) происходит ли их появление случайно или же в силу чьих то намеренных действий. Мы сразу же условились рассматривать как "странности" лишь те события, которые, во-первых, исторически достоверны, а во-вторых, совершенно несовместимы с любой из признанных исторических концепций. Таким образом, удивительны не столько сами "странности", сколько ПРИЧИНЫ упорного нежелания историков замечать их существование.
В качестве примера мой новый знакомый тут же привел дольмены. Это - грандиозные арки и галереи, сложенные из естественных каменных плит весом до 300 тонн (!). Дольмены встречаются в огромном количестве по всей планете на прилегающих к морю территориях. Только во Франции их насчитывается более 4500. Кто и зачем их строил - неизвестно, но первые дольмены построены как минимум за 5000 лет до н.э. (на тысячи лет раньше египетских пирамид). Что говорят по этому поводу признанные исторические концепции? Ничего не говорят. Как выразился мой новый знакомый - "хором молчат".
Аспирант-историк кивком выразил свое согласие и поинтересовался, надо ли понимать собеседника так, что дольмены - это единственная столь вопиющая несообразность.
В ответ на стол был положен каменный медальон: круг, внутри которого развернутые в стороны стилизованные ладони, поддерживают другой, маленький круг так, что он касается контура внешнего. Все вместе было похоже не то на древнеегипетский анкх (крест с петлей), не то на смешного большеголового человечка, не то на ведущее куда-то вверх жерло тоннеля (позже я узнал, что "солнце на ладонях" закономерно вызывает именно такие ассоциации).
"Финикийский охранительный амулет, - сказал аспирант, покрутив вещицу в руках, - был популярен примерно за 2 тысячи лет до Христа. В наше время такие штуки можно купить на любом средиземноморском базаре долларов за пять".
"Все верно, даже цена, - сообщил мой новый знакомый, - только две поправка: не финикийцы а ольмеки, и не Средиземноморье, а Мексика".
Аспирант ненадолго задумался и предположил, что подобное изображение - архетип, характерный для всех древнейших народов как Старого света, так и Нового.
"Позиция понятна, - последовал ответ, - В официальной истории все такие совпадения - или фальшивка, или случайность, или архетип, или мы игнорируем. Кресты - архетип, пирамиды и лабиринты - совпадение, камни Ики - фальшивка, а дольмены мы игнорируем. Если история требует, чтобы Америку открыл Колумб, а факты этого не подтверждают теорию - тем хуже для фактов. Если история требует, чтобы цивилизация начиналась с Авраама, Христа и Мухаммеда, а она начинается гораздо раньше - тем хуже для цивилизации. Мы отрежем от нее все лишнее, выбросим это на фиг, забудем навсегда и оторвем голову любому паскуднику, который попытается нам об этом напомнить".
В ходе последующего обсуждения я впервые услышал от этого человека о РЕТРОНИКЕ и об "ИСКУСТВЕННО ИСКЛЮЧЕННЫХ" СОБЫТИЯХ, именуемых на рабочем сленге "КЛЯКСАМИ".
О самом человеке я рассказывать не буду - поскольку я обещал ни при каких обстоятельствах этого не делать. Скажу лишь, что его нет среди живых, а часть файлов с его материалами оказались в моем распоряжении в силу обстоятельств, не имеющих ровно никакого значения для дальнейшего повествования.
1. Ретроника - прогнозирование прошлого.
Итак Ретроника имеет дело с т.н. "искусственно исключенными событиями" или "кляксами" в истории.
Основной постулат ретроники звучит так: "если историки упорно не замечают очевидное событие из прошлого, значит раскрытие этого события приведет к серьезным последствиям для настоящего".
Из него есть важное следствие: "кто-то всегда может извлечь выгоду из раскрытия искусственно исключенного события".
Кроме того, в ретронике существует постоянная рабочая гипотеза: "раскрытие одного искусственно исключенного события, как правило, приводит к выявлению одного или нескольких вторичных искусственно исключенных событий".
Можно определить ретронику как "метод обнаружения искусственно исключенных событий и восстановления треков (т.е. исторических следов) таких событий".
Собственно, этот метод не является чем-то принципиально новым. В старой доброй теории шахмат существует аналогичный метод, называемый ретроанализом. Путем ретроанализа позиции на доске определяется:
1)Могла ли данная позиция возникнуть, если начальная расстановка фигур и их последующие ходы делались по правилам. Если могла - то как именно, если нет - то в какой момент фигуры были переставлены не по правилам.
2)Можно ли утверждать, что в процессе возникновения данной позиции обязательно имел место дефект цели - т.е. кто-то из игроков совершил ход, заведомо направленный не на выигрыш партии, а на что-то другое.
Таким образом, ретроника просто приспособила методы шахматного ретроанализа к последовательностям исторических событий (точнее к ОПИСАНИЯМ таких последовательностей, иначе называемых ХРОНИКАМИ).
Исходно область применения ретроники охватывала интервал времени не более, нескольких веков от текущего момента. Предполагалось, что искусственно исключать события более раннего исторического периода бессмысленно: их наличие или отсутствие практически безразлично для настоящего и представляет лишь чисто академический интерес. Очень скоро, однако, выяснилось, что искусственное исключение (или раскрытие) исторических событий определенного рода может существенно влиять на современную человеческую деятельность даже через тысячи лет.
Прежде всего, это касается событий, связанных с возникновением т.н. "МИРОВЫХ РЕЛИГИЙ" и обстоятельств того, как эти религии стали мировыми (а если точнее - то ИМПЕРСКИМИ). Становление религий в этом качестве, как показывают выводы ретроники, ВСЕГДА происходят таким способом, который впоследствии приходится ТЩАТЕЛЬНО СКРЫВАТЬ.
Мы начнем с истории зарождения и становления христианства как мировой религии, определяющей социальную и культурную специфику деятельности трети современного населения планеты (т.е. 2 млрд. человек). Заметим: именно той трети, которая населяет наиболее экономически развитые страны - а, следовательно, доминирует в формировании вектора развития цивилизации.
Специально отмечу: то, что будет написано ниже, не направлено на оскорбление религиозных чувств кого-либо вообще и христиан в частности.
В любом случае, мы придем к общесистемным закономерностям и выводам, которые касаются значительно более обширной области человеческой практики, чем какая-либо одна религия или все известные религии вместе.
Дело в том, что ретроника (как и ретроанализ в шахматах), исследуя то, как шла игра до настоящего момента, может помочь разобраться в том, как эта игра пойдет дальше. Более того, можно попытаться определить, почему игра пойдет именно так и что можно сделать, чтобы она пошла иначе (если, конечно, можно сделать хоть что-нибудь).
2. Взгляд на дебют из эндшпиля.
Поводом интереса ретроники к раннему христианству послужила стабильная и острая реакция христианских церквей на любые выяснения историчности персонажей I - III веков, связанных с возникновением и становлением веры. Вот что пишет один из наиболее образованных теологов XX в. А.Мень: "В самом деле, Вселенная могла быть создана и устроена любым способом, и от того, какой из них признают более вероятным, сущность религии не меняется. Однако совсем иначе обстоит дело с возникновением Церкви. Здесь для христиан выводы науки уже не столь безразличны, как космологические теории, ибо Евангелие неотделимо от личности Иисуса Христа. Пусть, например, было бы доказано, что Платон - миф, а его книги написаны кем-то иным; это не нанесло бы ущерба платонизму как доктрине. Но когда от имени науки говорят, что Иисус Назарянин - вымышленный образ, то тем самым стремятся разрушить все здание Церкви". Получается, что гигантский объем научных и литературных трудов, обосновывающих христианство - всего лишь дешевая бутафория. Иначе говоря, учение, которого придерживается 2.000.000.000 человек, каким-то мистическим образом почти 2000 лет держится исключительно на харизме своего покойного основателя. Странно, не правда ли? А вот еще одна цитата (из редакционной статьи официального церковного издания): "Вопрос о происхождении христианства полностью разрешается историческими свидетельствами священных писателей Нового Завета, мужей апостольских, апологетов, а также противников христианства, и светских историков I - III веков, не говоря уже о писателях позднейших". Посмотрим каким же именно образом этот вопрос разрешается.
Существенное замечание: в процессе поиска информации рассматривались различные, в т.ч. и закрытые источники - в частности мальтийская библиотека тамплиеров и внутренняя библиотека Ватикана (первая считается мифом, про вторую говорят, что она совершенно недоступна для посторонних - оба этих утверждения не соответствуют действительности), а также ряд сообщений частного характера. Использовались, однако, лишь те из них, которые нашли подтверждение в авторитетных, открытых и общедоступные источниках - на которые и будут даваться ссылки в тексте.
Напоминаем: ретроника имеет дело только с теми источниками, достоверность которых проверена, признана и не вызывает серьезных сомнений.
3. Фокус с крестом.
Согласно церковной версии, в 312 г. первый христианский император Константин выиграл битву за Рим под знаком креста. По легенде некое крестообразное небесное знамение и вещий сон (с участием лично Иисуса Христа) подсказали ему незадолго до битвы изготовить знамя в виде креста и изобразить кресты на щитах воинов. Правитель - конкурент - язычник Максенций, несмотря на превосходство в живой силе, проиграл битву и с этого знаменательного события ведется отсчет эпохи "легального" христианства.
Логики в этой новелле не больше, чем в известном рассказе барона Мюнхаузена о вытаскивании себя из болота за волосы.
Представьте себе опытного командира, который перед решающим сражением приказывает заменить испытанное боевое знамя на непонятную штуку из двух палок и приделать по такой же штуке каждому солдату на щит. Странно и не убедительно.
Тем более странно, если учесть, что крест в то время - не символ христианства. Наоборот, христиане считают крест знаком позора и смерти (это как раз вполне логично, если вспомнить сколько христиан было на нем распято в разное время и по разным поводам). Это - признанный исторический факт.
При этом наличие креста в качестве знамени и знака на щитах легионов Константина - тоже исторический факт. Приходится предположить, что во-первых, эти кресты появились не перед решающей битвой, а гораздо раньше и, во-вторых, означали для воинов нечто важное, но к христианству отношения не имеющее.
Еще один исторический факт: Константин никогда не был христианином (считается, что он принял христианство буквально перед смертью в 337 г., но тому нет объективных подтверждений). Всю сознательную жизнь он придерживался культа "Sol Invictus" -"Непобедимого Солнца" (которому со II в. поклонялись все императоры Рима и речь о котором пойдет ниже).
Логично было бы предположить, что первый христианский император (так же, как кресты его легионов) не имеет отношения к христианству, но это противоречит третьему историческому факту: С 313 по 337 г. Константин открыто управлял христианской церковью в качестве великого понтифика - т.е. верховного римского жреца (разумеется, языческого) и епископа - т.е. главы церковной общины (разумеется, христианской).
Первая должность принадлежала ему как императору (согласно установлению Октавиана от 12 г. до н.э.), на вторую он назначил себя сам ("Вы - епископы внутренних дел церкви, а меня можно назвать поставленным от Бога епископом внешних дел" - из речи Константина на закрытии Никейского собора, 325 г.). В этом качестве (не ясно, в каком из двух) он определял политику церкви и решал церковные споры (так в 316 г. он конфисковал церкви сторонников епископа Доната). Он также созывал и возглавлял соборы, в т.ч. 1-й вселенский Никейский собор в 325 г., на котором заставил епископов принять единый Символ веры. Несогласные были отлучены от церкви и отправлены в ссылку, их священные книги - сожжены, а укрыватели книг - казнены.
Еще один интересный исторический факт: должность великого понтифика сохранилась до сих пор, только до 379 г. она принадлежала императорам, а после - римским епископам (т.е. папам).
Чтобы не быть голословными, приведем несколько документов императора Константина.
313 г. Миланский эдикт "Прибыв в Медиолан, мы, Константин и Лициний, занялись внимательным рассмотрением дел, ведущих к общей пользе и благу, и между прочими распоряжениями, или, лучше сказать, прежде всех распоряжений, сочли необходимым сделать постановление, которым охранялся бы страх и благоговение к Богу, а именно сочли полезным разрешить и христианам и всем свободно следовать той религии, какой каждый пожелает, чтобы божественное и небесное Существо, как бы Его не называли, было благосклонно и к нам и ко всем нашим подданным".
313 г. Из письма Константина к проконсулу Африки (по поводу раскола Доната). "Признаюсь, я решительно не считаю возможным смотреть сквозь пальцы на споры и раздоры этого рода. Они могут вызвать гнев верховного Божества не только против рода человеческого, но и против меня самого, правительственному поручению которого манием небесным вверено все земное. Ибо я до тех пор не могу оставаться спокойным, пока все подданные, соединенные в братском единомыслии, не будут воздавать Богу истинного поклонения, предписываемого кафолической верой".
321 г. Константин вводит новый религиозный праздник: "достопочтенный день солнца". Этот день - Воскресение - на многих языках мира до сих пор называется "солнечным днем" (Sunday).
324 г. Из письма Константина епископу Александрии. "Ставлю в свидетели Самого Бога, Помощника в моих предприятиях и Спасителя всех, что во всех своих действиях я руководствовался двумя побуждениями. Во-первых, я предположил представления всех людей о Божестве соединить как бы в один общий строй; во-вторых, возвратить прежнее здоровье целому организму империи, пораженному как бы некоей тяжкой болезнью. Поставив это задачей для себя, одно я решил, взвешивая все тайным взором мысли; другого я пытался достигнуть силой оружия. Я понимал, что если бы, согласно моим задушевным желаниям, я установил общее согласие в мыслях между всеми почитателями Бога, то это принесет пользу и управлению государственному, дав ему изменение, соответствующее благочестивым расположениям всех".
325 г. Из символа веры (Credo), предложенного Константином и принятого Никейским собором: "веруем во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия рожденного от Отца прежде всех веков, Бога истинного, рожденного от Бога истинного, единосущного Отцу".
Достаточно беглого взгляда на приведенные фрагменты, чтобы обнаружить полное отсутствие связи с изложенным в любом каноническом Евангелие учением Иисуса из Назарета. В "credo" Иисус предстает не "сыном человеческим", а вечной божественной сущностью, произошедшей от самой себя, как то самое "божественное и небесное Существо, как бы Его не называли".
Заметим: евангелие переводится на латынь лишь в 405 г. Таким образом, основной особенностью христианства, как государственная религии Римской империи в IV в. (а в Европе - до XVI в.) было то, что население понятия не имело, в чем же (кроме приведенного выше credo) эта религия состоит. И такое положение всех устраивало (более того, в средневековой католической Европе чтение Евангелие и Библии считалось чуть ли не признаком ереси). А теперь посмотрим, как развивалась история этой грандиозной аферы.
4. Прелюдия к афере
В I в н.э. среди множества прочих учений мессианского и эсхатологического толка, возникших в Сирии, Египте и Иудее в тот же период, появилось то, что впоследствии назовут христианством. Заметим: христианство - это термин из римских официальных документов, а не самоназвание учения (единого самоназвания, как и единого учения попросту не было). Светоний (II в.) упоминает, что император Клавдий (правление - 41 - 54 гг.), изгнал из Рима иудеев, "постоянно волнуемых ХРЕСТОМ". Кто (или что) названо словом HREST осталось загадкой. Оккультисты считают, что имелось в виду "hrestos" (от греческого - "чистый, добрый") церковные толкователи - что имелось в виду "hristos" (от греческого - "намазанный, помазанный"). И то и другое - досужие домыслы: в источниках II в. многократно встречаются как HREST и HRIST так и CREST, что уже никак не переводится. Тем более, если рассматривать эти слова в контексте, например, написанного в 111 г. письма Плиния к императору Траяну, где говорится, что "они (христиане) поют гимны Христу, как богу". А вот что писал в 132 г. император Адриан: "Египет... я нашел весь сплошь легкомысленным, неустойчивым, падким до всяких слухов. Здесь те, кто почитает Сераписа являются христианами, а те, кто называет себя епископами Христа, преданы Серапису; нет ни одного главы иудейской синагоги [archisynagogus Iudaeorum], самаритянина или христианского пресвитера, кто не был бы астрологом, гаруспиком, шарлатаном; даже сам патриарх [ipse ille patriarcha], когда прибывает в Египет, увлекаем одними к почитанию Сераписа, другими - Христа. Но их общий бог-деньги. Его чтят и христиане, и иудеи, и все племена".
Пояснение. Серапис - это синкретический образ, составленный из двух богов древнейшего пантеона Баальбека - Гелиополя: бога плодородия Осириса и солнечного бога-быка Аписа. К истории этого пантеона мы еще вернемся, а пока будем пользоваться привычным термином "христианство", имея в виду эклектичную смесь древних религий Востока.
До III в. христианство - не более, чем собирательное название для нескольких асоциальных сект с туманной изустной доктриной, примитивным управлением и постоянными дрязгами между адептами. Представленное мелкими общинами деклассированных элементов (состоятельных христиан крайне мало, а образованных просто единицы), христианство презирается добропорядочными гражданами и не имеет серьезной исторической перспективы. Власти рассматривают христиан, зелотов и т.п., как криминальные тайные общества (и не случайно - поскольку без них не обходится ни один антиимперский бунт). Особенно достается христианам в связи с бунтами в Иудее (поскольку власти не отличают христианство от прочих форм иудейского экстремизма).
Между тем, имперский истеблишмент начинает целенаправленный поиск религиозного учения, которое сможет выполнить консолидирующую роль в условиях неминуемой (из-за присоединения не-римских провинций) интернационализации империи. Судя по дошедшим до нас источникам, об этом всерьез задумывается император Марк Аврелий (121 - 180 гг., правление - 161 - 180 гг.), однако он пытается использовать в этом качестве традиционную римскую религию - и терпит неудачу: традиционные римские боги давно уже стали не объектами религиозного поклонения, а символами государства (как современный герб, флаг и гимн). В качестве собственно религий в Риме процветают культы самых разных богов (как отечественных, так и импортных) - Исиды, Митры, Деметры, Бакха, Зороастра, абстрактного Логоса и т.д. - на любой вкус. Но на роль интернациональной имперской объединительной религии они тоже не годятся.
На самом деле, в ГОТОВОМ виде подходящей религии нет - но ее можно СОЗДАТЬ из ПОДРУЧНОГО МАТЕРИАЛА. Первым, кто всерьез занялся этой задачей, был, вероятно, император Септимий Север (146 - 211 гг., правление - 193 - 211 гг.), родом из Карфагена. Возможно, не последнюю роль в этом сыграла его жена - Юлия Домна (родом примерно оттуда же). Дочь некого Бассиана, жреца Баала, она очень хорошо разбиралась в том, из чего, как и для чего делают религии. Несколько позже мы коснемся истории Карфагена, Баала и вообще истории цивилизаций средиземноморья, а сейчас продолжим наш экскурс по II - III в..
Считается, что в 202 г. Септимий Север, после 9 лет вполне толерантного отношения к христианам, организовал на них гонения. Скорее всего, речь шла не о гонениях, а о глубоком реформировании с неизбежной "чисткой рядов". Результаты таковы:
Вместо 52-летнего Климента Александрийского (знатока библии и исходной христианской традиции) главой основной для христиан Александрийской школы становится 17-летний (!) Ориген. Похоже, что Клименту очень внятно порекомендовали уйти, а остальным лидерам - избрать главой "кого надо". Менее сговорчивые лидеры тех или иных школ, были немедленно казнены (например Ириней Лионский) либо раньше или позже отстранены от работы над учением (например Тертуллиан).
Ориген, с помощью ряда известных и неизвестных лиц, стремительно создает христианское богословие на греческом языке (и в традиции эллинской философии), включая терминологию, принцип кафоличности (интернациональности) церкви и первую версию будущего "символа веры" (считается, что он лично написал более 6000 произведений).
"Наряду с писавшим по-гречески автором бесчисленных сочинений по христианской философии Оригеном появлялись первые латинские христианские писатели... все они были уроженцами римской Африки, где возник важный церковный центр в Карфагене и где бурно развивались христианская философия и литература." (К. Куманецкий "история культуры древней греции и рима").
Разумеется, на пустом месте вся эта масса "теологического продукта" образоваться не могла. Были какие-то достаточно емкие источники, откуда Ориген "со товарищи" черпали идеи для своих сочинений. Вряд ли это были христианские источники - если в тот период они и существовали, то в минимальном объеме и невнятной форме, как например послания апостола Павла (происхождение которых, впрочем, остается под сомнением). Вероятно, александрийские "творцы христианства" пользовались значительно более древними источниками - теми, которые имелись в Александрийской библиотеке и которых мы никогда не увидим: они были сожжены в конце IV в.
Скорее всего, именно из этих источников и возникает АБСОЛЮТНО НОВОЕ христианство с ЗАРАНЕЕ ЗАДАННЫМИ СВОЙСТВАМИ.
Оно резко отделяет себя от сходных сект и учений (ессеев, гностиков, монтанитов и т.п.), перестает быть асоциальным суеверием и становится популярным, причем не только среди плебса, но и среди богатых и влиятельных граждан и даже в армии. Одновременно все НОВЫЕ христианские общины империи быстро реорганизуются в монархические епископаты (т.е. возникает единообразная иерархическая конструкции христианской церкви).
"Христос со всею властью и убедительностью учил о непобедимости Своего учения." (Ориген, "О началах"). Власть и убедительность продемонстрировал сам император, назначив христиан на ряд должностей ( в т.ч. одного - на должность прокуратора), а христианку наняв в качестве кормилицы для своего сына. Даже самому тупому чиновнику стало ясно: "Непобедимое Солнце", которому поклоняется император и "Непобедимое Учение" Христа - это примерно одно и то же: "Христос... Солнце воскресения, зачатый пред утренней звездой и дающий жизнь своими лучами" (приписывается Клименту Александрийскому). Не удивительно, что гонения на христиан ПРЕКРАЩАЮТСЯ почти на полвека.
После смерти Септимия Севера, его сын (Каракалла) делает следующий шаг в духе имперского интернационализма: издает эдикт о равноправии римлян и жителей имперских провинций.
Короткое замечание прежде чем продолжить: все сказанное здесь отнюдь не означает, что в конце II в. - начале III в. началась реализация некого тайного плана, рассчитанного на столетие, который привел к оформлению "реформированного христианства" в государственную имперскую религию. Скорее можно сказать, что был сделан первый шаг в этом направлении, но шаг заметный - поскольку с этого момента христианская церковь воспринимается как ИМПЕРСКОЕ ВЛАДЕНИЕ. Соответственно, все последующие императоры именно так к ней и относились - т.е. принимали "кадровые решения", казнили нелояльных служителей, а лояльным отдавали епископские должности.
5. Судьба аферы
Когда потомки Септимия Севера бездарно потеряли власть (217 г.) и настала эпоха военно-политических катаклизмов, новая религия, оставшись без присмотра, немедленно погрязла во внутренних интригах и в том же 217 г. раскололась на две фракции (одну возглавил папа Каликст, другую - антипапа Ипполит).
Этот раскол прекратил в 235 г. император Максимин I (заслуживший славу самого тупого солдафона на троне). Он даже не стал разбираться в причинах беспорядка, а просто отправил лидеров обеих фракций в ссылку и заставил их отречься в пользу нового папы - Антера. Следующий период бесконтрольной деятельности христиан привел в 249 г. к народным волнениям против них в римской Африке.
Конец этому положил Декий - еще один солдафон на троне. Захватив императорскую власть, он немедленно (250 - 251 г.г.) учинил тотальную "зачистку" служителей Христа, ужасную тем, что "новые" христиане (в отличие от христиан "исходных") привыкли быть на вполне легальном положении. Нелояльные лидеры (включая папу Фабиана - как ответственного за беспорядки) были казнены, а их последователи в массовом порядке отреклись от веры.
После столь чудовищного разгрома, следующий император - Валериан без труда восстановил контроль над христианством (силовым путем прекратив т.н. новатинский раскол церкви), а его сын, Галлиен (правление 260 -268) официально отменил преследования и вернул христианам их храмы. Он же, на основе трудов философа Плотина, провел очередную идеологическую ревизию христианства (несогласные с этим епископы были отстранены от должности). Некоторые историки полагают, что если бы Галлиен оставался у власти еще лет 10, он а не Константин, завершил бы "имперскую реформу" церкви и объявил бы о государственном статусе христианства. Но Галлиен погиб, а христианство (как и вся империя) из-за военно-политических кризисов в Галлии и Месопотамии, опять осталось без присмотра.
В 284 г. императором становится талантливый и жестокий профессиональный военный Дион (более известный как Диоклетиан). Подавив мятежи сепаратистов в провинциях, он вводит режим абсолютной монархии (доминат) и начинает военно-феодальную реформу. Увеличиваются налоги, реорганизуется армия, возникают жесткие административно-экономические структуры власти. Через два года, оценив перспективы войны на два фронта (в Месопотамии и в Галлии), Диоклетиан делит империю с соправителем Максимианом. Возникает нечто вроде конфедерации с центрами в Никомедии (богатый Восток под управлением Диоклетиана) и в Равенне (варварский Запад под управлением Максимиана). Вскоре единый центр имперской государственной власти должна заменить единая администрация христианской церкви (во главе с императором). Чтобы реализовать это, в 303 г. была проведена завершающая "чистка" христиан - с непременным признанием абсолютного приоритета культа императора (на что вполне лояльный папа Марцеллин тут же согласился). Все нелояльные (в том числе подозрительные на нелояльность) были безжалостно истреблены. Кроме того были уничтожены все ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЕ КНИГИ (это - свежий и конструктивный подход: не должно остаться даже следов "неимперского" христианства). Диоклетиан - жестокий, но умный политик. Он понимает, что результатами такой акции он воспользоваться не сможет - ему предстоит остаться в истории будущей христианской империи в качестве отрицательного персонажа.
Новый император должен появиться в качестве воина-освободителя и защитника христианства. Эта роль предназначается Констанцию Хлору - тоже талантливому военному. Сам же Диоклетиан ЗАРАНЕЕ объявил, что в 305 г. уйдет "в отставку" (что и сделал в назначенный срок). Место правителя Востока занял Галерий - хороший военный, но бездарный политик, на которого Диоклетиан свалил львиную долю ответственности за гонения христиан 303 и 307 г.г. (в 311 г. Галерий поймет, что его "использовали в темную", и отменит гонения, но будет уже поздно). Запад был отдан Констанцию Хлору, который демонстративно воздерживается от жестоких антихристианских акций и требований формального подтверждения лояльности к империи. Практически все христиане в управляемых им Галлии и Британии - это его солдаты, а их христианство очень специфично - в нем нет вообще ничего от исходного назорейского учения, зато есть КРЕСТ - символ древней религии и традиция древних военных орденов. В 306 г. Констанций Хлор тяжело заболел и вскоре умер, успев передать власть сыну - Константину (тоже талантливому военному и исключительно жестокому человеку).
Через 6 лет Константин, во главе галльских легионов со знаками КРЕСТА на знаменах и на щитах, штурмом берет Рим. Через год он объявляет христианство (то самое, с крестом и военной традицией) "правильной" религией. Одновременно в Армении царь Тиридат III, ставленник Рима, внезапно прекращает начатые им же гонения на христиан и объявляет христианство государственной религией. Тот же процесс стремительно происходит во всех провинциях и странах - сателлитах империи.
В 325 г. Константин собирает (сгоняет) около 300 епископов на Никейский собор и заставляет их принять опять-таки то самое специфическое христианство. Мать Константина, Елена, в том же году для приличия отправляется в Иерусалим, где находит и воздвигает некий КРЕСТ, якобы имеющий отношение к Иисусу. Дело сделано: старого христианства больше не существует, его письменные источники уничтожены, а те, кто его придерживается, подлежат казни как еретики. Есть единственно-правильное христианство - с крестом, стремлением к имперской экспансии и военно-диверсионными методами этой экспансии. Такой церкви можно смело передать управление нарождающейся новой империей - эти не выпустят власть из рук. Император Юлиан (отступник), пытавшийся оспорить приоритет церковной власти, погиб в 363 г. в результате диверсии. В 391 г. практически полностью уничтожается Александрийская библиотека (а в месте с ней - все письменные свидетельства того, КАК и ИЗ ЧЕГО сделано "кафолическое" христианство). В 406 г. в результате военно-политической интриги уничтожен враждебный Риму король вандалов Годегизил. Когда вождь гуннов Аттила в 452 г. подошел к Риму с войском, папа Лев I непонятным способом заставил или уговорил его уйти (некоторые считают, что состоялась уплата выкупа, но скорее всего имел место какой-то обман - Аттила не удовлетворился бы простым выкупом, имея возможность разграбить Рим целиком). Следующую попытку Аттила предпринять уже не смог - в 453 г. он был ликвидирован наемным убийцей (вероятно отравлен на собственной свадьбе). Наконец в конце V начале VI в. возникают новые европейские христианские империи: франки (Хлодвиг I) и бритты (Амвросий). Тогда же возникает первый христианский военный орден (516 - Круглый стол короля Артура) и социально-политический институт рыцарства (от германского ritter - всадник).
Эти империи и военные ордена (а также вторичные государства - результаты их альянсов, конфликтов и их военной экспансии) образуют общеизвестную историю средневековой христианской Европы - историю практически безраздельного господства католической церкви. Более тысячи лет церковь определяла культуру и политику, контролировала науку и образование, короче говоря, выполняла функцию тоталитарной сверхимперской власти. Даже сейчас христианская (и особенно католическая) церковь оказывает колоссальное влияние на мировую политику. В экономико-культурной области католический тоталитаризм вверг Европу в клоаку "темных веков", но с политической точки зрения афера с крестом и Христом удалась блестяще. Остается лишь выяснить, почему так получилось.
6. Первые эксперименты: 2000 лет до Христа
XX в. до н.э., Египет. Идет активная торговля со странами средиземноморья (в первую очередь - с Критом и Финикией). Предметы критской культуры, попадая в Египет, влияют на мировоззрение местного населения. С другой стороны, финикийцы заимствуют элементы египетской традиции. Происходит взаимопроникновение религий: смешиваются между собой сходные египетские и шумеро-финикийские культы.
Тем временем, фараоны заняты строительством "вертикали власти" - борьбой с автономией провинций - номов и сепаратизмом номархов, к некоторым из которых фараон вынужден обращаться не с приказами а с просьбами.
Как бы вне связи с этим, Сенусерт I развивает культы древних солярных богов в ГЕЛИОПОЛЕ - к истории этого города и этих богов мы еще не раз вернемся. В результате происходит бурное развитие модернизированного культа одного из богов Гелиополя - Осириса. Согласно концепции этого культа, Осирис восстал из мертвых и обещал верующим справедливый суд их деяний во время жизни и вечную жизнь после смерти - вне зависимости от их социального положения. Проходит столетие - и Сенусерт III без видимых усилий упразднят власть номархов: на фоне новой культовой концепции их популярность так резко упала, что они практически утратили свое влияние. Теперь конкуренцию фараонам за политическую власть составляют только жрецы официального культа Аммона.
В середине XV в. до н.э. фараон Тутмос III в ходе 17 военных кампаний установил господство Египта над прилегающими территориями, включая и континентальную Финикию. Империя стала полиэтнической и поликультурной, в нее влились новые люди - носители "импортных" религиозно-политических взглядов, что не могло остаться без последствий. Одним из последствий стала некая Тия - симпатичная девушка не царского рода (и судя по имени, даже не египтянка, а финикиянка). Внук Тутмоса - Аменхотеп III (1405-1367 г. до н.э.) вступил с ней в брак, совершенно недопустимый по династическим и религиозным правилам (такое безобразие случилось впервые в истории Египта). Жрецами Аммона этот брак, разумеется, признан не был. Сын Аменхотепа III и Тии - Аменхотеп IV (правление 1368-1351 г. до н.э.), получил трон от отца при его жизни (поскольку унаследовать его не мог - см. выше). Будучи, мягко говоря, не в восторге от позиции жрецов, он установил новый культ бога Атона (модификацию древнего культа старшего из богов Гелиополя - Атума) и назначил себя первосвященником этого бога (с любопытным титулом: "живущий в правде"). Культы традиционных богов были запрещены, а их жрецы лишены привилегий и полномочий. В честь нового бога Аменхотеп IV сменил свое имя на Эхнатон, а столицу перенес в специально специально построенный для этого город - Ахетатон.
В отличии от реформ Сенусерта, реформы Эхнатона не удались: он был убит в результате заговора жрецов, установленный им культ - ликвидирован, а самого реформатора после смерти называли не иначе как "преступный Эхнатон".
В чем же заключался культ Атона и что зависело от успеха (возможного) или неуспеха (фактического) культурно-религиозных реформ Эхнатона? Атон "создавший сам себя" из первоначального хаоса, считался творцом всего сущего. Культ Атона назывался "Учение Жизни", а сам Атон изображался в виде солнечного диска с лучами, оканчивающимися ладонями, держащими анкх (крест с петлей). Это, по мнению египтологов, символизировало, что жизнь людям, животным и растениям дана Атоном. Присутствие Атона предполагалось во всей природе, во всяком предмете и живом существе. Анкх, как символ бессмертия (возможно - бессмертия души), встречается на изображениях, сюжет которых связан с преодолением телесной смерти. Культ Атона был не только религиозным, но и культурным явлением: так в эпоху Эхнатона появилось светское (нерелигиозное, неканоническое) искусство - от реализма в живописи до любовной лирики в литературе. Внеэтничность Атона (как всеобщего подателя жизни) логически обосновала взаимопроникновение культур Египта и его провинций в Месопотамии и средиземноморье. Египтолог Дж. Х. Брестэд назвал Эхнатона "первым провозвестником интернационализма в человеческой истории". Возможно, если бы Эхнатон довел свое дело до конца, именно Египет, а не Рим, стал бы центром будущей европейской цивилизации, но жизнь распорядилась иначе.
После убийства Эхнатона и реставрации "родного" этнического культа Аммона, наметившиеся процессы интеграции прекращаются. Правящая элита стремительно деградируют и подпадает под влияние хеттских правителей, начинается смута, а в XI в. до н.э. наступает окончательный упадок. Впоследствии, как известно, Египет был грубо эллинизирован Александром Македонским и выбыл из международных политических соревнований.
Теперь историческая справка: ГЕЛИОПОЛЬ (БААЛЬБЕК) - город в Ливане, где с незапамятных времен находился храм шумеро-финикийского бога Баала. Храм (вернее то, что от него осталось) - поражает воображение не только историков (даже приблизительно не известно когда и кем он построен), но и строителей (цоколь построен из идеально подогнанных прямоугольных каменных блоков весом до 1000 тонн). С XXV в. до н.э. здесь также отправляются культы солярных богов Египта. Разрушенная землетрясением, сопровождавшим чудовищный взрыв вулкана Санторин в XV в. до н.э. верхняя часть здания, была восстановлена Эхнатоном в качестве храма Атона. В греческих источниках Баальбек фигурирует как Гелиополь - город солнца, а храм - как посвященный Гелиосу (позднее, в римский период - Юпитеру).
Еще один любопытный факт: С XIV в. н.э. известен мистический орден розенкрейцеров, сочетавший некое "первобытное" христианство с символом креста, спирально обернутого стеблем розы. Этот орден почитал в числе отцов-основателей Тутмоса III и Эхнатона. Связь розенкрейцеров с фараонами, жившими за 3000 лет до них - штука сомнительная, а вот мотив сочетания креста и спирали, как будет показано ниже, имеет весьма интересную историю.
7. История кофейной гущи
Перед тем, как углубиться в еще более далекое прошлое, напомним общепринятую хронологию развития человечества.
Доисторический период с точки зрения современной истории выглядит так: 60 - 30 тыс. лет до н.э. - средний палеолит, когда современный человек распространяется по планете и возникает "палеоискусство" (к нему мы еще вернемся), далее - поздний палеолит, который 12 тыс. лет до н.э. сменяется мезолитом. Интервал 5 - 3 тыс. лет до н.э. отводится неолиту, затем начинается энеолит - эпоха появления металлических орудий и древних цивилизаций.
На фоне доисторического периода имеет место досадная несообразность: 8 - 5 тыс. лет до н.э. (т.е. в эпоху мезолита) в разных частях планеты появляются загадочные артефакты древних цивилизаций (грандиозные каменные сооружения, образцы раннего слогового письма и т.п.), происхождением которых так не хочет заниматься современная серьезная история.
Далее идет исторический период. 4 - 3 тыс. лет до н.э. "внезапно" возникают те древние цивилизации, которыми современная серьезная история уже охотно занимается. Чуть позже появляется (как бы из ничего) и распространяется древняя письменность.
Примерно в V в. до н.э., появляются первые серьезные историки, описавшие те древние цивилизации, которые возникли 3 тыс. лет до н.э. (этим описаниям современные историки верят). Они же упоминают гораздо более древние цивилизации, существовавшие примерно за 10 тыс. лет до н.э. (эти упоминания современные историки не принимают во внимание).
Итак, область более-менее непрерывно документированного прошлого заканчивается примерно в V в до н.э., а далее простирается область отрывочных документов. Их интерпретация и датировка выполнятся путем догадок, домыслов и откровенных спекуляций (поскольку утрачены как языки, на которых эти документы написаны, так и пространственно-временные и понятийные ориентиры, на которых эти документы основаны).
Древний Египет и Месопотамия (XXX - X век до н.э.) описаны только в греческих (Платон, Солон, Геродот) и новоегипетских (Манефон) источниках V - III в. до н.э. и разрозненных библейских текстах IX - VII век до н.э., с отдельными фрагментами XII в до н.э..
Древнее средиземноморье (Финикия и Крит XXX - XIII век до н.э.) известно нам лишь по источникам VIII века до н.э. (гомеровский период).
Описания древних цивилизаций центральной Америки (XV - VIII в. до н.э.) созданы испанскими монахами XVI в., которые начали свою "археологическую практику" с уничтожения практически всех древних текстов.
Древняя история, таким образом, представляет собой некую кофейную гущу, в который "серьезные" историки непозволительно часто видят то, что им хочется. Понятно, что при этом они уж точно НЕ видят того, что видеть НЕ хочется. А НЕ хочется видеть в первую очередь ГЛУБОЧАЙШИХ ЛАКУН и ГРАНДИОЗНЫХ НЕСООБРАЗНОСТЕЙ в общей картине древней истории, о наличии которых свидетельствуют разрозненные, но вполне очевидные факты, не искаженные позднейшим толкованием.
"Серьезная" история предпочитает с достоинством игнорировать подобные факты и "искусственно исключить" соответствующие таким фактам события. И это понятно: ЛЮБАЯ версия, объясняющая эти факты и события, ЗАВЕДОМО разрушает каноническую картину древнего мира, сложившуюся в "серьезной" истории.
По современным историческим воззрениям, в эпоху мезолита людям полагается жить небольшими группами в пещерах, охотиться на мамонтов и исполнять магические пляски у костра. Иногда им (в порядке поощрения) разрешается разрисовать какую-нибудь скалу или вырезать десяток фигурок из кости. Но им точно НЕ разрешается, владеть арифметикой и письменностью, знать астрономию, вести регулярное земледелие и выплавлять металлы. Им ТЕМ БОЛЕЕ не разрешается строить морские корабли, чертить карты в сферической проекции и создавать сооружения неизвестного назначения из каменных блоков по 1000 тонн весом.
Здесь необходимо отметить полное отсутствие дисциплины и выдержки у мезолитического контингента. Эти ВПОЛНЕ СОВРЕМЕННЫЕ люди не захотели 12000 лет жить как хиппи, а потом в авральном режиме за несколько веков создавать все известные очаги т.н. "древнейших" цивилизаций. Подталкиваемые нездоровым любопытством, они дерзко и цинично нарушили ВСЕ установленные для них правила.
Вместо того, чтобы следовать инструкциям, они, судя по всему, более чем за 10 тысячелетий до н.э. освоили мореплавание и болтались по всей планете на незарегистрированных плавсредствах, создавая проблемы серьезной исторической науке будущего.
Начиная с 8-го тысячелетия до н.э., они стали безответственно возводить где попало однотипные мегалитические постройки, украшая их одинаковыми надписями и изображениями одинаковых мифических существ. Эти четырехгранные пирамиды, колоннады и каменные лабиринты в прибрежной полосе до сих пор стоят в разных точках планеты - от Британских островов до тихоокеанских архипелагов южного полушария и от Индокитая и средиземноморья до центральной Америки. Хуже того, пользуясь своей полной безнаказанностью, неизвестные мезолитические отморозки нарисовали карты планеты, изображающие не только Америку (что само по себе безобразие), но и Антарктиду, причем до оледенения антарктического побережья (что уже не лезет ни в какие ворота, поскольку оледенение завершилось 6 - 10 тысяч лет назад). В последующие века с этих карт снимали копии все, кому не лень. Ими пользовались финикийцы, египтяне, греки, римляне, арабы, и средневековые европейцы, а несколько таких копий, изготовленных в XVI в. хранятся в нескольких современных музеях и научных учреждениях. Подробное исследование копий карт было выполнено в 1959 г. Ч.Х.Хэпгудом (Кински-колледж, Нью-Хэмпшир, США), затем дополнительно Р.В.Стрейчаном (Массачусетский технологический институт), а в 1960 г. - службой технической разведки ВВС США. Ошибка практически исключена - береговые линии Антарктиды и Южной Америки изображены по состоянию между 10-м и 7-м тысячелетием до н.э. Те, кого заинтересует история "мезолитических" карт, могут найти все подробности в книге Ч.Х.Хэпгуда "Карты древних морских королей", А мы перейдем к тем самым финикийцам, которые ввели эти карты в античную навигационную практику. Историческая наука прошлась по финикийцам особенно тщательно. История этого удивительного народа сплошь покрыта кляксами "искусственно исключенных" событий. Причин тому было много и дело не только и не столько в древних картах.
8. Нечто из моря.
В начале VIII века до н.э. на берегу Тунисского залива выходцами из древнейшего финикийского города Тира был основан Карфаген. Это - один из последних центров распространения финикийской культуры. В III в. до н.э. Карфаген сталкивается с другим растущим государством, имеющим финикийские корни - Римом. Вначале происходит соглашение о разделе средиземноморья, затем серия войн и во II в. до н.э. Карфаген терпит окончательное поражение, превращаясь в римскую провинцию. А во II в. н.э., как уже говорилось выше, императором Рима становится карфагенянин Септимий Север, женатый на потомственной жрице финикийского бога Баала.
Впрочем, начнем по порядку.
Более, чем за 3000 лет до н.э. на Средиземноморье появилась весьма оригинальная общность людей - много позже греки назовут ее Финикией - и мгновенно (по историческим меркам) обеспечила себе доминирующее положение в регионе. Доминирование Финикии достигалось в основном не военными методами (как было принято в то время), а культурно-экономической экспансией (как это стало делаться в гораздо поздние времена).
Что было у финикийцев из того, чего не было у окружающих народов?
Вот далеко не полный список: Коммерция (торговые сделки, деньги, кредиты, финансы); кораблестроение и кораблевождение; картография и морская навигация (в т.ч. астрономическая); строительная механика и архитектура; фонетическое письмо (алфавит); геометрия и вычислительная математика; металлургия, химия и стеклодувная технология.
Что мы знаем о Финикии?
Финикия никогда не была централизованным государством. Каждый город основывался как автономная колония и фактория, имел полностью автономное управление. Древние поселения основаны около XXX в. до н.э. На северо-восточном побережье Средиземного моря это - Тир, Сидон, Баальбек и Библ (тот самый, который дал имя Библии). Это также колонии на островах Кипр, Крит и Мальта. Начало Критской цивилизации, согласно легенде, положила финикийская принцесса Европа, перевезенная на этот остров Баалом-быком. Впоследствии критяне основали Трою, а троянцы, во главе с Энеем бежавшие после войны с ахейцами, основали Рим (а Баал-бык трансформировался в Юпитера-быка, что, как мы покажем ниже, совершенно естественно).
Торговые маршруты финикийцев охватывали почти все западное полушарие (кстати, финикийцы, видимо, имели представление о сферичности Земли). О масштабах финикийской морской торговли можно судить по тому, что в 2650 году до н.э. город Библ по заказу фараона Снофру поставил в Мемфис партию леса на 40 кораблях. По заказу фараона Нехао, финикийцы провели обследование всего африканского побережья, обогнув континент "по часовой стрелке" - выйдя из Красного моря и вернувшись через Гибралтарский пролив. Знаменитый храм Соломона в Иерусалиме был построен финикийцами из Тира по образцу храма Баала в Тире (оттуда же были привезены и строительные материалы).
Финикийцы основали фактории на всем побережье и всех островах Средиземного моря (в т.ч. на Сицилии и в Гибралтаре), через Индийский океан добрались до Индии и Цейлона, вышли в Атлантику и основали фактории на Британских островах. Судя по некоторым данным, финикийцы добрались даже до центральной Америки - по крайней мере, в ольмекской культуре прослеживаются финикийские мотивы, а отдельные специалисты настаивают на финикийском происхождении некоторых скульптур и надписей в Перу и Мексике.
Финикийский алфавит лежит в основе греческой, римской и вообще всей европейской письменности - возможно даже рунической, имеющей не - романское происхождение.
Внутренняя политика Финикии принципиально отличалась от окружающих деспотий - граждане были экономически независимы от правителя (по тем временам это - экзотика). Вся внешняя политика была продолжением торговли. Финикийцы редко воевали (хотя при необходимости делали это качественно - как на море, так и на суше). Обычно они договаривались - даже если это стоило больших денег - и выигрывали. Торговать под платным протекторатом правителей соседних стран было выгоднее, чем воевать с ними.
В XV в до н.э. Тир, Сидон, Мальта, Крит и другие центры "морского сообщества" получили удар, от которого не смогли оправиться: извержение Санторина, чудовищное даже по геологическим меркам, разрушило практически все портовые города средиземноморья. Как это было принято в то время, пострадавших немедленно начали грабить полудикие соседи и собственные асоциальные элементы. С этого времени начинается постепенная деградация, рассеяние и растворение финикийцев в окружающих этносах. Кстати, если окружающие и радовались закату "счастливой звезды" Финикии, то совершенно напрасно: через 250 лет после санторинской катастрофы, гремучая смесь из бывших цивилизованных финикийцев и бывших полудиких соседей обрушилась на восточное средиземноморье. Мир увидел, что происходит когда технические знания попадают в руки воинственно настроенных дикарей. Из цивилизаций, принявших на себя удар "народов моря", не уцелела НИ ОДНА. Города были сожжены, жители - убиты, имущество - разграблено. Что-то осталось от Египта, территория которого простиралась далеко вглубь континента, но оставшееся "что-то" к XI в. до н.э. представляло собой жалкое зрелище. Впрочем, это уже совсем другая история...
Итак, что нам НЕ известно о Финикии?
Прежде всего, не известно ни кто такие финикийцы (их ассоциируют с критянами, пеласгами, филистимлянами, дарданами, и вообще с кем попало) ни как они выглядели (есть варианты от темнокожих семито-хамитов до рыжеволосых североевропейцев). Как уже говорилось выше, даже самые древние финикийские города - это торговые фактории, а Финикия как таковая - не государство, а скорее торговая ассоциация, аналогичная средневековому ганзейскому союзу. Что же касается финикийской науки, технологии, религии и социально-экономической организации, то по всем признакам, на момент появления колоний в средиземноморье, все это уже существовало. Иначе говоря, исходный центр финикийской культуры был гораздо древнее и находился где-то в другом месте. Греческие историки V - IV в. говорят о далекой прародине финикийцев, но затрудняются с указанием ее географического положения (указывают кто на красное, кто на черное море, кто на острова в Атлантике). Интересно, что в тот же период (около 3000 лет до н.э.) аналогичный комплекс технологий появился в Месопотамии, причем местные мифы ясно говорят об их источнике - пришельцах с моря, но, разумеется, не Средиземного, а Эритрейского (т.е. Персидского залива). Похожие легенды были, кстати, и в древнем Китае, и в центральной Америке.
Что касается собственно финикийских литературных источников, то не сохранилось НИ ОДНОГО из них (что само по себе очень странно для культуры, давшей письменность всему западному миру). В результате все сведения о финикийской культуре, обычаях и даже внешности основаны на записях египетских и еврейских жрецов, произведениях ассирийских художников и компиляциях греческих историков. В результате нет даже единого мнения о том к какой расе принадлежали финикийцы.
Также смутно обстоит дело с финикийской религией, речь о которой пойдет ниже.
9. Экспресс от Ваала до Христа
Известно, что у финикийцев был единый бог - Баал, Бэл или Ваал (буквально - "господин", "хозяин"), аллегорическое "созидающее" солнце - податель жизни (а также создатель космоса из хаоса, традиционно персонифицированного в образе многоглавого чудовища). У этого единого бога были несколько функциональных проявлений с собственными именами: Молох - "карающее" солнце и Мелькарт - "странствующее" солнце. Особую роль играла Астарта - небо и аллегорическое "темное светило" - луна, "женское отражение" Баала (обеспечивающее его/ее мифологическое происхождение от самого себя в цикле смерть-воскрешение). Считается, что первые финикийские колонии (Крит, Мальта) почитали прежде всего Астарту - прародительницу, что было связано с древнейшим культом Матери Мира, а Баал в виде символического солнечного быка, являлся дополняющим божеством. Оба этих образа, также как крест-перекресток и спираль-лабиринт, восходят к крайне интересным верованиям палеолита, которые мы рассмотрим несколько позже.
Баал являлся одновременно и солярным (королевским и солдатским) и хтоническим (сельскохозяйственным) богом. Помимо этого он был покровителем как ремесел (прежде всего - мореплавания), так и науки (включая магию). Такая конструкция культа (политеизм, вложенный в монотеизм) обеспечивала разумный социально-политический баланс. Столь практичный подход к делу обеспечил исключительную популярность и устойчивость культа Баала и его аналогов. Именно поэтому древнейшие деспотии Египта и Месопотамии (а возможно - и более древние, не известные современной истории государства) охотно заимствовали этот культ в качестве основы для своих имперских религий.
Символические атрибуты Баала - КРЕСТ (перекресток) и СПИРАЛЬ (улитка, лабиринт). Культы, связанные с этой символикой известны со времен палеолита, а крестоспиральные изображения встречаются по всей планете в палеолитических культурах, близких к морю (прибрежных или островных). Планы лабиринтов, построенных в разных точках планеты, сходны и представляют собой спираль вокруг креста в центре. Аналогично выглядят и мандалы - культовые геометрические конструкции в шаманизме, даосизме и буддизме. Редуцированные варианты - египетский знак Атона - "анкх" (крест с петлей), знак Венеры-Астарты и древнеирландский знак поиска - "квест" (сочетание креста и круга), индийская и иранская свастика (крестоспираль), космогонические символы мексиканских майя, а также упоминавшийся в самом начале символ "солнце на ладонях".
Из ритуалов, связанных с этим культом достоверно известен лишь "танец с быком" - в основном по критской живописи (следы этого ритуала сохранились в современной корриде). Полагают, что лабиринт - это графически фиксированный культовый танец.
Стилизованный крестовидный топорик "лабрис" - образ центра лабиринта - мифическое оружие "солнечного" или "светлого" бога (Баала, Митры, Зевса, Юпитера) и модный талисман (бронзовый крестик - лабрис носят на шее критяне XX в до н.э., потом - римские легионеры II - III в. н.э., а с V - VI в. - "кафолические" христиане). Культ Баала (Ваала) был распространен во всем средиземноморском регионе, аналогичные культы - во всей Евразии и Африке (а по некоторым данным - даже в Центральной Америке). Поскольку, как уже говорилось выше, Баал - не имя собственное, а титул (зовите меня просто - "хозяин"), в разных странах его называют по-разному. Собственно Баал или Бел (Египет Месопотамия, Финикия и Крит), Адон или Атон (Хетты, Иудея, Египет), Ахура-Мазда, Майтрея, и Митра (Иран, Индия), Крон и Зевс (Греция), Сатурн и Юпитер (Рим), Белен (северная Европа), и т.д.. Соответственно и "именные" функции Баала у разных народов имеют разные названия. Астарта известна как Исида, Иштар, Кибела, Рея, Деметра, Венера; Молох - как Сет, Аббадон и Аполлион; Мелькарт - как Тот, Прометей, Гермес и Меркурий.
Римский культ "Непобедимого Солнца" (которого придерживались все императоры от Септимия Севера до Константина) начался с культа Баала из сирийского города Долихена, воспринимавшегося легионерами как эквивалент Юпитера (Юпитер Долихенский).
"Задолго до официального принятия христианства правящая верхушка империи начала стремиться к реорганизации культов, к введению единой государственной религии. Об этом, несомненно, думал и Элагабал (218 - 222 г.), пытаясь утвердить в Риме культ сирийского бога Ваала, почитаемого как Непобедимое Солнце... и хотя после убийства Гелиогабала культ Ваала был упразднен, спустя несколько десятилетий в Риме возобладала та же тенденция к утверждению единой для всех религии, когда император Аврелиан (270 - 275 ) вновь ввел культ Ваала как культ Непобедимого Солнца - верховного покровителя государства." (К. Куманецкий "история культуры древней Греции и Рима").
Позже, когда в моду у легионеров вошел персидско-халдейский митраизм (где тоже присутствует крест, спираль и бык), Юпитер Долихенский стал восприниматься как эквивалент Митры. Тогда же в армии появились митраистские братства (ордена) "воинов света" (из которых потом возникли христианские рыцарские ордена).
Обычай украшать щиты крестами (или критскими лабрисами) распространяется также в III в.. Эти - то кресты мы и наблюдаем на щитах легионеров Константина и на его знамени в битве за Рим в 312 г. (кстати, это знамя называлось "лабарум"). Лабиринт тоже никуда не делся - В средневековых кафедральных соборах мозаичные лабиринты существовали в качестве аллегорического "пути в Иерусалим", который верующий проделывал в молитве и на коленях, что считалось суррогатом паломничества в Палестину.
Казалось бы, исходя из всего сказанного выше, история культа креста-со-спиралью должна была стать предметом подробных историко-культурных исследований. НИЧЕГО ПОДОБНОГО! Детали крито-финикийской религии закрыты огромной "кляксой" - они оказались в области "искусственно исключенных" событий. Судя по всему, совместными усилиями церковных иерархов и светских правителей (разумеется, с привлечением историков) был проделан титанический труд:
Во-первых, были истреблены по возможности ВСЕ первоисточники, их позднейшие копии и даже документы, содержащие ссылки на эти копии (а таких документов, рассеянных по средиземноморью за 3000 лет существования крито-финикийской культуры, должно было накопиться огромное количество).
Во-вторых, для заполнения подозрительной пустоты (на месте уничтоженных документов) были сконструированы некие "квазиисточники". Из них следует, что крито-финикийская религия была отвратительной смесью сексуальных извращений и жесточайшего садизма. Особенно популярна новелла о сожжении младенцев заживо, как основной форме отправления культа.
В-третьих, была закреплена традиция, согласно которой исследования, связанные с культом Баала и его происхождением, выглядят неприлично и вести их не стоит. Для этого христианской теологией была создана целая банда злобных демонов с именами, производными от Баала и Астарты (Ваал, Баэль, Белиал, Вельзевул, Астарот и т.п.). Фокус удался: редкий ученый (и редкий инвестор науки) захочет приобрести стойкую репутацию сатаниста.
Так исследования корней цивилизации были целенаправленно отданы на откуп псевдонаукам типа уфологии и теософии (которые похоронили остатки фактов в океане шизофренического бреда). Правда, любопытные моменты, все же, встречаются - например, поклонение трех волхвов - Балтасара, Мельхиора и Каспара - младенцу - Христу. Самое первое изображение волхвов (а возможно и сама легенда) появилось в IV в. н.э., в Медиолане, где Константин издал свой знаменитый эдикт о легализации христианства. Группа деятелей неформальной науки заявила, что исходные имена "волхвов" - Баал-цезарь, Мелькарт и Астарта. Можно было бы считать подобие имен простым совпадением, но на наиболее древнем из сохранившихся рисунков один из трех "волхвов" - явная женщина. Да, неаккуратно работал в VI в. императорский департамент по религии. А еще древние римляне. Стыдно.
10. Рецепт супа из топора.
Как мы уже установили, блестящая афера, начатая Септимием Севером и Юлией Домной и завершенная век спустя Диоклетианом, Констанцием Хлором и Константином, родилась не на пустом месте. Эти люди стояли на плечах более ранних "конструкторов имперских религий" - в т.ч. Сенусерта и Эхнатона, речь о которых шла выше - следовательно, они знали КАК НАДО (и как НЕ надо) делать.
Они знали, что надо избегать сложных ритуалов - народ любит простые ритуалы. Они знали, что нельзя заимствовать культ со сложившейся жреческой иерархией - жрецы сядут на шею. Они знали, что не может быть общего бога может быть общего бога у мужчин и женщин, бедных и богатых, старых и молодых. Даже у разных социальных групп не может быть общего бога: у крестьян он должен быть связан с сельскохозяйственным циклом, у солдат - с оружием и воинской традицией, у ремесленников - со знанием технологии, у купцов - с балансом честности и хитрости, у моряков - с морем и удачей, у ученых - с чем-нибудь абстрактным (вроде того же "логоса").
Но, вместе с тем, имперский бог должен быть ЕДИНЫМ богом, для которого "нет различия между иудеем и эллином, потому что один Господь у всех" (приписывается апостолу Павлу) - таков закон древней магии: что вверху, то и внизу; один хозяин на небе - один на земле.
Бог должен быть любящим и справедливым - иначе люди к нему не потянутся, но он должен быть сильным и строгим - иначе его не будут уважать. Бог должен быть понятным и человечным - тогда люди могут чувствовать сопричастность его делам, но он должен быть непознаваемой всемогущей и всеведущей сущностью высшего порядка - иначе он не будет восприниматься как бог.
Исходя из тех же соображений, бог должен быть одновременно и нашим современником, и существовавшим до начала времен творцом и хозяином вселенной, о деяниях которого повествует древнейшая традиция. И своим последователям он должен дар, достойный своего статуса - спасение и жизнь вечную. Разумеется, по законам жанра, этот дар предлагается на определенных условиях (определяемых жреческой корпорацией - церковью).
С точки зрения логики, создание такой конструкции - принципиально неразрешимая задача соединения диаметрально-противоположных свойств. Но логика исходно не имеет отношения к религии. Религия - это социально-психологический феномен, а в социальной психологии противоположности зачастую сходятся. Так в эстетике сливается идеальная красота и идеальное безобразие. Так в политике грандиозное свинство воспринимается как недосягаемое величие. Так и в религии полный абсурд сливается с абсолютной истиной.
С точки зрения социальной психологии, все перечисленные свойства вполне можно - совместить. Для этого всего лишь надо собрать вместе определенный набор архетипов и дополнить их авторитетной мифологической традицией и дать волю коллективному воображению. А дальше общественное сознание само "дорисует" необходимые подробности.
Здесь, как нельзя кстати, авторам аферы пришелся ESUS HRIST или HREST или CREST, который волновал иудеев в 41 - 54 г., которому пели гимны, как богу в 111 г. и которого путали с Сераписом в 132 г. Это практически современник (появился всего 150 - 200 лет назад), о котором при этом ничего достоверно неизвестно (в т.ч. и настоящего имени). Зато есть книги Сивиллы и прочие пророчества, которые называют период, близкий к предполагаемой дате его рождения, как время прихода мессии (спасителя, освободителя и пр.). Все остальное (включая обещание спасения и жизни вечно